Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова
— Вы сегодня не тренировались, — сказала я, отрывая нитку. — Перед зеркалом.
— Тренировался, — ответил он, не поднимая головы. — Утром. Результаты неудовлетворительные.
— Почему?
— Потому что я не вижу разницы между улыбкой и оскалом. Для меня это одно и то же.
— Тогда попробуйте не перед зеркалом, — предложила я, откладывая шитье. — Попробуйте на мне.
Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, может быть, любопытство. Может быть, настороженность.
— На вас?
— Да. Смотрите на меня и улыбайтесь. Если я отшатнусь, значит, оскал. Если нет, то улыбка.
Он помедлил. Потом отложил ручку и бумаги, снял очки, аккуратно сложил их на подлокотник кресла и повернулся ко мне всем корпусом.
— Хорошо, — сказал он. — Приступим.
Я пожалела о своем предложении уже через секунду. Когда он смотрел на меня вот так — прямо, без стеклянной преграды, — его взгляд был слишком интенсивным. Слишком… голым. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к листу бумаги.
— Начинайте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он начал.
Первая попытка — тот самый оскал, от которого утром сбежала госпожа Тисса. Я вздрогнула и выставила вперед руку.
— Стоп. Это оскал.
— Ясно. — Он вернулся к нейтральному выражению. — Попробую иначе.
При второй попытки он почти не разомкнул губ, только чуть-чуть приподнял уголки. Получилось что-то среднее между ироничной усмешкой и гримасой боли.
— Уже лучше, — сказала я. — Но вы похожи на человека, у которого болит зуб.
— У меня не болят зубы.
— Я знаю. Но выглядит именно так. Попробуйте расслабить челюсть.
Третья попытка. Четвертая. Пятая. Я считала их машинально, наблюдая, как его лицо меняется от жуткого оскала до почти-улыбки, которая всё равно была какой-то неправильной, механической, как у куклы.
— Может, вам нужно думать о чем-то приятном? — предложила я. — Когда люди улыбаются, они обычно думают о чем-то, что их радует.
— О чем-то приятном, — повторил он. — Например?
— Не знаю. О вкусной еде. О хорошей книге. О… о любви. О женщине.
Он посмотрел на меня и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок, а щеки залило жаром.
— О женщине, — сказал он задумчиво. — Хорошо. Я попробую.
И он улыбнулся.
Это была не та жуткая гримаса, которую он демонстрировал утром. И не механическая полуулыбка. Это была настоящая улыбка, сдержанная, чуть кривоватая, но живая. Его глаза потеплели, морщинки в уголках обозначились резче, и я вдруг поняла, что он красив. По-настоящему красив, не как человек, не как орк, а просто… как он сам. Как Грраш.
— Получилось, — выдохнула я. — Вот так. Именно так.
— Правда? — Он склонил голову, и улыбка стала чуть шире. — Я думал о вас.
Тишина рухнула, как молот. Я смотрела на него — на его улыбку, на его глаза без очков, на его лицо, которое вдруг стало совершенно другим, — и не могла произнести ни слова. Внутри что-то дрожало тонко, испуганно, словно натянутая до предела струна.
— Это была шутка, — добавил он через мгновение, и улыбка исчезла. — Я пошутил. Согласно параграфу пятьдесят второму Инструкции о межрасовом общении, юмор способствует снятию напряжения.
— Вы… — Я сглотнула. — Вы пошутили.
— Да. Удачно?
Я не ответила. Просто встала, пробормотала что-то про поздний час и почти бегом поднялась в свою комнату. Заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
«Я думал о вас».
Дурак. Какой же дурак.
И почему от этих слов, сказанных в шутку, мне так тепло?
На следующее утро я решила, что тренировки нужно продолжить, но уже в практических условиях.
— Сегодня мы идем в деревню, — объявила я за завтраком. — Рынок, лавки, прогулка по главной улице. Люди должны видеть нас вместе. И вы должны улыбаться. Много.
Грраш поднял бровь.
— Много — это сколько? В минутах?
— Не в минутах. В ситуациях. Когда кто-то с вами здоровается, то улыбайтесь. Когда кто-то говорит комплимент — улыбайтесь. Когда ребенок машет рукой — улыбайтесь.
— А когда кто-то пытается меня ударить?
— Тогда не улыбаетесь. Тогда можно оскал.
— Понял.
Я не была уверена, что он действительно понял. Но выбора не было — в конце концов, мы должны были играть влюбленную пару, а влюбленная пара, в которой один из партнеров скалится на прохожих, вызывает подозрения.
Деревня встретила нас настороженным любопытством. Слух о «жуткой улыбке следователя» уже разошелся, и теперь каждый второй прохожий косился на Грраша с опаской, ожидая, что он вот-вот кинется на кого-нибудь. Я шагала рядом, чувствуя себя укротительницей дикого зверя.
— Доброе утро, госпожа Варг! — Трактирщик высунулся из дверей своего заведения. — И вам, господин следователь, доброе утро!
Грраш повернулся к нему. Я затаила дыхание.
И он улыбнулся.
Не оскалился, а именно улыбнулся. Сдержанно, вежливо, с легким наклоном головы. Трактирщик, ожидавший чего-то более… кровожадного, удивленно заморгал, но улыбнулся в ответ.
— Доброе, — сказал Грраш. — Прекрасная погода.
— Д-да, — пролепетал трактирщик. — Осень нынче теплая.
Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку — на этот раз гордую.
— У вас получилось, — шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Я же говорила! Практика и всё получится.
— Я думал о вас, — сказал он.
Я споткнулась на ровном месте.
— Что?!
— Это помогает, — пояснил он, даже не глядя в мою сторону. — Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.
— Положительные ассоциации, — повторила я деревянным голосом.
— Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.
— Забавно?!
— Тише. На нас смотрят.
Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.
Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.
— Вы дрожите, — заметил он негромко.
— Холодно.
— Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.
— Я мерзлявая, — отрезала я. — И