Молох Мори - Мираниса Мираниса
– Ясно, – прошептал священник. – Всё-таки спустили с него шкуру.
– Если вас это утешит, то в тот день я была на вашей стороне.
– Не утешит.
– Я даже позволила вам наговаривать на моего мужа.
Алистер поморщился при упоминании Йорика. Уолш, впрочем, тоже безнадёжно обняла себя за плечи и вдохнула. Её усталое выражение, однако, сменилось удивлением, когда морийка взглянула на бок священника. Она потянулась, но тут же отняла руку.
– Что это? Вам плохо?
Фланаган посмотрел на свой бок и прижал к рёбрам руку. Вымученно улыбнулся, до того жутко, что женщина с опаской отстранилась.
– Всё в порядке. Это не моя кровь.
– Чья же?
– Бартлея. Он поранил руку, пытаясь вытащить гвоздь, – протараторил настоятель. – Там, у церкви.
Уолш недоверчиво кивнула и отошла к девочкам. Присев на колени, морийка обняла их. На одно детское плечико водрузилась её квадратная голова.
– Эдалин, вы ведь пришли не об Алистере скорбеть, – выдал священник. – Так зачем вы здесь?
– Йорик выгнал меня, – ответила Уолш и заплакала.
Девочки продолжали стойко держаться под мамиными слезами. Они не смотрели ни на мать, ни на друг друга. Не тянулись обнять рыдающую Эдалин.
– Из-за чего? – спросил Алистер. – Как посмел? Вас да с двумя детьми.
– Всё так навалилось, – сквозь плачь пролепетала Уолш.
– Что случилось-то?
Фланаган подошёл и склонился над морийкой. Его тень опоясала три головы и одну печаль. Он сжал кулаки в недовольстве.
– Я с ним разберусь, – бросил священник и отвернулся.
– Погодите! Не надо! – Эдалин поднялась на ноги, стоило настоятелю отойти. – Не трогайте его.
– Довольно! – огрызнулся священник. – Йорика ни по какому делу трогать нельзя. С чего бы?
– Я сама виновата!
– Как же можно провиниться, чтобы в мороз с детьми оказаться на улице?!
Фланаган обернулся к женщине. Глаза её, казалось бы, вытекли вместе со слезами. Она кусала губы и виновато оборачивалась на дочерей. Каждая смотрела кто куда: одна – на море, другая – в сторону своего дома. Милостью к Уолш малышки не взошли.
– Йорик не виноват.
– Так что случилось? – настойчивее спросил пастырь, приблизившись к морийке.
– Просто он прознал, что… – Уолш вновь обернулась на дочерей. – Что я люблю другого.
– Другого?
– Не совсем люблю, конечно, но ведь и сам Йорик тоже мне верность не хранит.
– Вы что, водили в постель другого мужчину? – тихо спросил пастырь. – Зачем?
– Так он тоже гуляет!
– Эдалин! Как же так? А как же ваши дети?
– Да и что дети-то?! – всхлипнув, крикнула Уолш.
– Вы же больше всех обвиняли Району в блуде! А сами-то?
– Она-то тут причём?! Вечно вы лезете со своей Районой!
– Как вы не понимаете? – возмутился Фланаган. – Из-за вашего с супругом поведения страдают девочки.
Алистер притих, когда белокурые головы повернулись в его сторону. Девичьи лица выглядели беспристрастными, как всегда. Они непонимающе моргали, выворачивая шеи, точно совята. Пастырь хмыкнул.
– Не при них.
– Я не на суд пришла, – обиженно выпалила Эдалин.
Алистер пристыженно притих. Он не судья – так сам решил. А значит, ему пристало молчать обо всех тайнах Мори. Настоятель печально вдохнул и оглядел свою лачугу. Слишком мало места для матери с двумя дочерями.
– Вам совсем некуда идти?
– Некуда, – отрезала морийка. – Мы и без того почти весь день просидели на скамейке у своего дома.
– Что ж, тогда добро пожаловать. Но не радуйтесь, Эдалин. Лучше оставьте дочерей и возвращайтесь к мужу. Миритесь, прощайте друг друга.
– Я уж без вас как-нибудь разберусь.
– Не жалейте себя. Жалейте детей. Они уж точно не заслужили такой участи, – с заметным отвращением в голосе ответил Алистер. – Я на днях поговорю с Бартлеем. Дом Томаса и так пустует. Может, удастся пристроить вас туда. Пока.
– Я в дом висельника не войду, – предупреждающе выдала Эдалин. Руки её легли на детские плечики в защите. – И дочерей не пущу.
Девочки слегка надули губы и прижались головками к материнским рукам. Холоднее, чем можно было представить. Их печальные ясные очи напоминали морийское небо. Извечно его заволакивало облаками, мглой и местными поверьями. Так и детские невинные глазки сурово глядели на священника из-под пелены несчастий. Фланагану оказался знаком этот взор. Когда-то он точно таким же глядел на мир вокруг – глазами рано повзрослевшего ребёнка.
Эдалин вновь всхлипнула и осела на землю. Обняв дочурок, она тихо заплакала.
– Простите меня. Не такую жизнь я нам хотела.
Алистер вдохнул и обернулся в сторону холмов. Чуть пройдя по извилистой невидимой тропе, можно было нарваться на дом прежнего настоятеля. Самый большой и роскошный, ныне он пустовал, а столь значимую фигуру на острове впредь нарекли просто висельником. Сколько провисел труп Томаса, прежде чем морийцы соизволили снять его с петли?
Редеющий плач Уолш напоминал пастырю о бедах. О перемещённом после бойни фронте. О пороховой дымке, что застелила улицы и стекала в кюветы. О стонах задетых картечью бойцов. Надсадное и нарастающее, это стенание становилось беззвучным на выдохах. Так громыхало небо в ненастье. И море тоже.
– Плачьте, – тихо уронил священник. – Временами сожаления – единственное, что у нас остаётся.
– Не измывайтесь надо мной, – провыла Уолш, отняв лицо от детских плеч.
Алистер украдкой взглянул на девочек. Безжизненные лица их теперь скорбью окружили мамину голову. Они не обняли Эдалин в ответ, но тихонько посапывали. Глаза их заволокла пелена слёз.
– Просите холмы покрыть вас, – прошептал Фланаган.
С этими словами настоятель сунул руку под полы сутаны и выудил из кармана ключ от лачуги. Он протянул его одной из девочек, а затем развернулся, медленно скатившись с кургана.
Уж больно много сожалений выпало на настоятельскую голову. Алистер с трудом выдерживал плач Эдалин, но глядеть на вымученные детские лики он не