Юрий Леляков - Битва во времени

— Возможно… — согласился Джантар спустя ещё несколько мгновений. — И… значит — ничего не меняется? Так и пойдём дальше — ночью, с темнотой, как следует из этого знака?

— Ночью, с темнотой… — уже устало ответила Фиар. — А пока — надо отдохнуть. И — вдруг ты даже что-то сможешь увидеть…

Однако — в недолгом вечернем сне Джантар ничего больше не увидел. Он просто заснул, и спал крепко, без сновидений — во всяком случае, насколько помнил…

Проснулся он — когда было уже темно, лишь узкий серпик Тарменеха ещё светил на вечернем небе. Все остальные успели проснуться раньше, и ждали лишь его пробуждения, чтобы пройти хоть немного, пока Тарменех не скрылся за горизонтом, но и опасаясь прервать возможный вещий сон или видение — хотя в этот раз видений не было. И, едва он проснулся — сразу отправились в путь, чтобы ещё при слабом свете Тарменеха преодолеть участок редколесья на спуске, а затем пересечь рельсовую дорогу…

Хотя сверху всё казалось почти рядом — спускаться пришлось неожиданно долго, и Тарменех почти коснулся нижним краем горизонта в створе долины вдалеке на западе — когда они наконец достигли края выемки, по которой проходили рельсы. Противоположный же край — оказался совсем безлесным, но даже Талиру с его ночным зрением не сразу удалось найти продолжение тропинки на поросшем высокой травой пространстве, которое тянулось вдаль до смутно видневшейся почти у горизонта лесной опушки… Потом они долго шли в этой траве по временами сужавшейся, а кое-где вовсе почти пропадавшей тропинке — и примерно около часа ночи наконец вышли к лесу, где тропинка, по словам Талира, вновь обретала прежний вид — но он сам предложил остановиться до рассвета, так как не мог уследить в ночном лесу за движениями всех девятерых, а просветное зрение Герма тоже мало чем могло помочь — живые ветки деревьев и кустов он видел неотчётливо, сухие не видел вовсе, и даже мог не различить их на фоне чьей-то ауры. Правда, спать никому не хотелось (да и где бы расположились для сна?), но и разговор дальше не получился — а вскоре и Джантар, и Минакри приняли какой-то новый знак, который поняли как указание немедленно прекратить всякие разговоры, и к тому же — скрестить ноги и руки, образовав замкнутый контур, чтобы не впустить в себя чью-то чужую, враждебную энергию. И так просидели на тропинке, под ночные шорохи и пронзительное стрекотание каких-то лесных обитателей, почти до рассвета — а затем, почему-то больше не испытывая потребности в сне, снова тронулись в путь.

Местность становилась заметно холмистее. Временами приходилось одолевать глубокие долины, крутые подъёмы, и даже что-то похожеe на овраги, но тропинка — хотя и становясь кое-где извилистой, очевидно, в обход труднопреодолимых препятствий — по-прежнему вела куда-то в глубь лесной чащи, ни с чем более не пересекаясь и не давая ответвлений. И вокруг было странно тихо и спокойно — с трудом верилось, что где-то далеко в окружающем мире могло происходить чрезвычайное. Не чувствовалось напряжения, борьбы, опасности — хотя и сама человеческая цивилизация осталась вдалеке, словно за какой-то гранью… Лишь однажды далёкий звук, смутно похожий на грохот выстрела, заставил забеспокоиться — хотя и тут Итагаро вскоре предположил: должно быть, рухнуло старое дерево — и они, снова положившись на тот прежний знак в виде стрелки, двинулись в путь… А горный лес уже становился всё более тёмным, сумрачным — виды растительности постепенно сменялись, да и сама местность… Тропинка уже делала настоящие обходы вокруг каких-то обрывов или пропастей, за переплетением всё более густой чащи отчётливо темнели скалы, небо почти скрылось из виду — осталось только удивляться, почему этот участок пути был отмечен на стрелке одним-единственным изгибом… (Впрочем — абсолютной заданности предопределения и не ждали: ведь это означало бы не надежду и безопасность, а наоборот — крах всех надежд и всех смыслов…)

Говорить же на этом участке пути ни о чём особенно не хотелось — будто все возможные разговоры сводились к высказанным ранее идеям и предположениям, исчерпавшим себя уже вначале — и большей частью шли молча, в тревоге, в неизвестности. Тем более — как ни старался прямо на ходу, ничего больше не мог воспринять и Джантар. И уже не было понятно: реально ли то, что он видел во сне на привале в гроте, реально ли всё, что вообще обсуждали — или случился самый обыкновенный прорыв отравляющих газов, ничего больше, а в остальном — просто подвела интернатская учёба, собственная подсознательная фантазия и напряжённость момента…

…И лишь потом — уже во второй половине дня, когда на внезапно встретившемся расширении тропинки был снова устроен привал — все как-то постепенно, по одному, стали замечать странное. Сперва Ратона и Талир, потом и остальные, кроме Джантара — стали признаваться друг другу, будто мельком воспринимали образы или знаки в виде геометрических фигур, но почему-то не сразу обратили внимание. Затем — Фиар и Талир вспомнили, что при пробуждении у обоих было что-то похожее на депрессию с чувством собственной слабости и безнадёжности всего их пути, справиться с которой стоило немалого труда (и не сказали об этом сразу!), Ратона же — как будто в тот самый момент увидел угрожающий символ, похожий на нож или меч, Герму — послышался как бы издевательский хохот, а Итагаро — потом тоже вспомнил, что видел во сне странное равенство: девятку, равную восьмёрке. Вот это, последнее, не могло особенно не встревожить: их было как раз девять… А вскоре и Доноту привиделось подобное «равенство»: девять равно уже семи — и стало понятно: до них добрались силы зла, пытавшиеся внести смятение в души, и раскол — в сам их круг!.. Весь остаток дневного перехода — старались вообще меньше говорить и думать, и даже не без колебаний решились на очередном привале подкрепиться гроздьями красного ягодного папоротника, чтобы пока не трогать консервы — хотя и знали: какие-то ядовитые разновидности этого древнейшего из сохранившихся в природе Фархелема семенных растений (вернее даже — переходных от папоротников к семенным, из-за чего так и назывался) вовсе неизвестны, да и сами гроздья свешивались с дерева, росшего далеко в глубине леса, и при этом снова был какой-то, уже благоприятный, знак…

…Однако новое пробуждение — застало их уже после заката, в глухом горном лесу, где никто, кроме Талира, не видел даже просветов неба над головами… Да собственно, один лишь Талир и мог что-то видеть, да ещё Герм (и немного — Фиар) различали ауры остальных — самих же их, почти не видевших света аур, окружала практически полная темнота, в которой Джантара из-за укачивания трудно было сохранять равновесие. И, до сих пор уверенные, что всё идёт по известному кому-то плану — теперь они оказались в полном недоумении. Ночное прохождение участка пути, отмеченного на стрелке коротким синим отрезком, оказывалось невыполнимым… Даже возникли сомнения, какой участок был изогнут: этот, второй по счёту синий, или оранжевый, предшествовавший ему? Оказывается, и это они помнили по-разному! И Донот даже снова заговорил было об относительности предопределения, а Герм предложил попробовать найти иной смысл всего знака-стрелки — как вдруг…