Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

По левую сторону от Лютикова обитал молодой ушастый паренек с веснушчатым лицом. Было ему лет двадцать, волос у него был рыжий, лицо усеяно мелкими веснушками, а ходил он в одних и тех же джинсах и матерчатой курточке. Глядя на него, Лютиков даже испытывал сожаление, что Бог прибрал такого молодого, но позже, рассудив, что отцу небесному виднее, в какой срок и кого прибирать, он от жалости избавился. Тем более что Вика Мухин, как звали соседа, своей кончиной особо не тяготился. Парень был увлечен цветописью, он на полном серьезе полагал, что одно и то же слово, написанное разными чернилами, несет разную эмоциональную нагрузку. Поэтому вечный блокнот Мухина напоминал картину — столько в ней было красного, зеленого, желтого и даже голубого цвета.

Нет, с соседями, если конечно исключать Эдуарда Зарницкого, Лютикову повезло.

Не хватало ему музыки.

Дома он привык творить, включая что-нибудь этакое, способное развернуть душу и настроить ее в унисон с навеваемым Музой вдохновением. Глинку, например, Чайковского или Шостаковича, Чайковского он любил, да и современных ему мелодий, безотказно действовавших на воображение Лютикова, тоже хватало.

На отсутствие приемников и телевизора он и пожаловался Музе Нинель.

— Да ты че, Лютик? — вытаращила на него глаза Нинель. — На фига тебе эта железная дребедень? Тут запросто, прикрой глаза, подумай, чего тебе хочется послушать и — слушай на здоровье!

Лютиков попробовал.

— Ничего не получается, — пожаловался он. — Хотел Петра Ильича Чайковского послушать, есть у него сильная вещь Adagio lamentoso в Шестой симфонии, потрясающе звучит... Загадываю, загадываю, нет никакой музыки... Только потрескивает что-то...

Нинель побледнела и постучала кулачком по своему лбу.

— Лютик, ты хоть думай, что заказываешь! Ты ведь знаешь, кем он был, этот твой Чайковский?

— Великий композитор, — пожал плечами Лютиков. — Ты его «Времена года» слушала?

Нинель неопределенно хмыкнула и выразительно дернула плечиком.

— Да не в этом дело, — сказала она. — Он ведь педик был, а таким, Лютик, в Раю места нет. Кто бы его сюда пустил? Тут с такими строго... Ты бы еще Джимми Хендрикса захотел услышать! Тут за такие заявочки и наказать могут!

Лютиков молча переварил услышанное.

— Так ведь говорят, что — талант от Бога, — неубедительно сказал он,

Нинель вздернула верхнюю губу. Личико у нее стало совсем милым и домашним.

— Смотря какой талант! — сказала она. — Я же тебе уже говорила про борьбу идеологий. Говорила? — она наморщила лобик, долго думала, потом неуверенно сказала: — Вообще-то нам в техникуме, кажется, рассказывали про этого самого Чайковского. Вроде бы талант ему действительно от Бога достался, только он потом начал общаться не с теми людьми, гордыня его обуяла, тут его дьявол и подстерег...

Она еще немного поморщила лобик.

— Нас учили, вроде бы один граф подал жалобу и Сенат, что этот самый Чайковский к его племяннику пристает, тот собрал однокашников композитора, те Чайковского осудили, а Чайковский специально решил заболеть, чтобы от ответственности уйти. Начал он Богу молиться, а у того запросто, тем более что холера по городу гуляла... Ну, и прямым ходом, сам знаешь куда...

— Господи, Ниночка, — озабоченно и потрясенно сказал Лютиков. — Неужели у вас о таких людях вот так учат?

— А ну тебя! — краснея, сказала Муза Нинель. — Мне на факультативные занятия ходить некогда было, быть может, там больше рассказывали. Я же не музыкантов вдохновлять готовилась, мне с поэтами предстояло работать.

Думаешь, просто было все запомнить? Левой рукой веешь, правой — подтягиваешь, это на ямб. Двумя руками на поэта, словно отмахиваешься, это на хорей... Ой, нет, это, кажется, на анапест... Ну тебя! — снова засмущалась Муза. — Совсем ты меня запутал с этими голубыми! Пошли лучше гулять, тебе впечатлений набираться надо!

И мухой или, скорее даже, стремительной стрекозой вылетела за дверь.

Несколько недель прошло в легкости необыкновенной.

Потом грянул гром и сверкнули молнии.

Разумеется, что гром и молнии метали критики.

Вроде бы Лютиков лично никому из них плохого не делал, но это еще ничего ровным счетом не значило. Давно ведь известно, что даже за добрые дела в свое время каждому воздастся по заслугам. Муза Нинель была в этом уверена. «Я тебе говорю, Лютик! — круглила она убежденно красивые свои глазки. — Я сама читала, даже на Земле один мужик жил, ничего плохою никому не делал, больных лечил, блин, торгашей ненавидел, Людям все по-правильному объяснял, голодных кормил. А его за это на кресте распяли! Ты про него слышал, когда живой был?»

Ну, что с мой неугомонной стрекозой поделать было?

Похоже, что права она была. Добрые стихи, как и добрые дела, ненаказуемыми не остаются.

Статья в «Книжном Раю» была посвящена критическому разбору стихотворений Лютикова. Особенно досталось одному безобидному стихотворению, которым Лютиков тайно гордился. Стихотворение было небольшим, но, как казалось ему, добрым и красивым:

Уже знакомый Лютикову критик Ставридин разобрал его досконально и признал политически незрелым и не соответствующим всему настрою райской поэзии. «В то время, — писал он, — когда все прогрессивно думающие художники пытаются отобразить райскую жизнь во всей ее красоте и многообразии, находятся люди, которые не дорожат райским счастьем, и надо прямо сказать, что поэт Лютиков является одним из таких людей.

Ему, видите ли, над местом свидания с Богом горят чужие и холодные звезды, ему чужд мир, в который его приняли. Нет, в гордыне своей он даже не сомневается, что его пустят в райские кущи, хотя любой здравомыслящий человек должен сразу сказать, что таким, как Лютиков, в кущах не место! И вот почему — он собирается с высоты завидовать несчастьям и бедам живущих!

Но если ему не нравится совершенный мир Небес, если ему дороже несчастья, которые он испытывал в прежней жизни, если беды тех, кто еще