Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Наконец пришло время, когда и Муза умаялась. Взяв Лютикова за руку, она повела его за собой. Помещение, в которое они попали, было ничуть не меньше пещеры, но отделано не в пример лучше. Лютиков только слышал о европейском стандарте, но здесь, глядя на стены, отделанные сияющим пластиком, на светильники изливающие на посетителей неяркий, но дьявольский свет, Владимир Алексеевич понял, что ни один на свете стандарт никогда не сравнится с потусторонним. Вышеколенные Бесы скользили между столиками с легкостью мастеров фигурного катания, музыка здесь была не в пример мелодичней, ибо весь оркестр, играющий на расположенной в центре зала сцене, состоял из двух гитар, скрипок и флейты, а солист обладал негромким, но приятным баритоном

А в зале плакали и утешали друг друга крепкие мужики, что-то напоминала им эта песня, только Лютиков никак не мог понять, почему они плачут. Спору нет, песня была грустная, можно сказать — душевная, особенно когда пошли строки про гаолян, в котором перемешаны кости, разобрать которые можно лишь по размеру. Муза Нинель уловила недоумение любимого человека, шепотом пояснила:

— Участники русско-японской войны это, день памяти сегодня у них! Скоро «Варяг» петь будут, тогда вообще все встанут! Хорошие мужики, Лютик, бесстрашные, с папиросой в зубах в штыковые атаки ходили!

Они долго шли по залу, потом Музу Нинель кто-то окликнул, она заулыбалась и потащила Лютикова к столику, из-за которого уже поднимался высокий плечистый Бес с наглой ухмылкой и таким похотливым взглядом, что Владимиру тут же захотелось дать Бесу в рыло.

— Крошка, ты сегодня восхитительна! — развязно сказал Бес, не обращая внимания на Лютикова. Тот для Беса был грешником, он их за рабочую неделю на год вперед насмотрелся. Другое дело Муза Нинель! Бес самодовольно усмехнулся и объявил: — Так бы и съел тебя! Намазал серой и съел!

Муза Нинель озабоченно посмотрела на Беса, потом на уже закипающего и сжимающего кулаки Лютикова, что-то прикинула про себя и сказала:

— Ты, Лютик, посиди немного, я сейчас вернусь! Надо с этим бычарой нерезвездить, пока он нам всю экскурсию не обгадил!

Она любезно подхватила Беса под лапу и поволокла за соседний столик.

Лютиков уныло тянул коктейль, заботливо заказанный Музой. Похоже, это была «Кровавая Мэри».

Потягивая коктейль, Лютиков оглядывался по сторонам. В зале собрался разнообразный народ. Лютиков даже парочку Ангелов заметил, веселящихся в компании Бесов. Но подавляющее большинство было из грешников, отмаявшихся неделю и теперь получивших отдых на выходные дни. Грешники особо не веселились, какое веселье, если завтра с утра им всем предстояло муки по-новой принимать! А вот творческая молодежь из того же Ада веселилась на всю катушку. Пили, плясали, обнимались, ссорились, мирились и снова ссорились. Еще несколько минул назад Лютиков с большим любопытством наблюдал бы за происходящим, но теперь он закаменел весь и мрачно смотрел на столик, за которым его Муза любезничала с вальяжно похохатывающим Бесом. Нехорошие мысли бродили в голове Лютикова, а, подогретые коктейлем, в рецептуре которого не последнее место играла водка, мысли эти стали почти преступными. Лютиков почти наяву видел, как он встает, подходит к столику и берет этого наглого Беса за рога. Тьфу, чертовщина какая-то получалась, прямо по песенке ресторанного барда Александра Новикова.

Лютиков засовестился своих мыслей и отвернулся.

Рядом тяжело опустился на стул здоровенный грешник. Плечи у него — как крылья у Ангела, лицо же было измятым и тоскливым, видно, обуревали грешника воспоминания, бурлили они в нем, требовали немедленного выплеска. Да и в самом деле, Лютиков при жизни знал, что чужому человеку легче исповедоваться. Едешь к примеру, в поезде, разговоришься со случайным собеседником, такое ему порой про себя расскажешь, век бы не вспоминал! А все почему? Выплеснуть свою тоску и сомнения хочется, поделиться с кем-нибудь. По лицу подсевшего к столику грешника Владимир Алексеевич сразу понял, что сейчас ему придется выслушивать исповедь.

И не ошибся.

 Некоторое время грешник сидел рядом, сжимая стакан, и смотрел на Музу Нинель, но смотрел совсем не так, как Лютиков, с грустью смотрел, стало быть, случилось в его жизни нечто связанное с женщинами, и приятного в этой истории было мало.

— Тоскуешь? — сказал грешник. — Брось, друг, не обращай внимания. Я тоже при жизни влюбленным ходил, только мне эта любовь в три трупа обошлась...

«Убийца!» — смятенно подумал Лютиков и, хотя это ему лично ничем не грозило, тревожно огляделся по сторонам.

— Изменяла она мне, — тоскливо сказал грешник.

Подумаешь, преступление! По статистике сорока процентам мужей их благоверные рога наставляют. И ничего, никто за нож не хватается, то есть хватаются, конечно, но — единицы! Правильно, нечего из себя мавров изображать! Лютиков даже забыл, что несколько минут назад почти физически ощущал рога Беса в своих влажных от пота ладонях.

А грешник меж тем уже завел свой неспешный рассказ. Ему было не важно, слушает его Лютиков или пялится на то, как его подругу смазливый Бес охаживает. Человеку хотелось выговориться.

— Жил я тогда на Красной Заре рядом с прудом. Деревня это такая в Царицынской области. Нет, все было хорошо, жил справно, как это обычно говорят, — сыт, пьян и нос в табаке. Двух коров держали, по весне на выкорм грех подсвинков брали, а уж гусей, скажем, или кур, тех даже особо не считали. Ага.

Жена моя Катерина была ласковая такая, чуть волю дай, сразу обниматься и целоваться лезет. Ну такая справная, вся в ямочках. Ага.

А в соседях у меня хороший мужик был, Иван Укустов, трактористом на фермерской МТС работал. У того тоже жена, только мою Катериной звали, а его жинку — Ольгой. Ага.

А вот жены у нас разные были. Моя, как я уже говорил, ласковая, а его такая суровая, лишний раз слова доброго не скажет, все брови хмурит.

Грешник вел свой рассказ, а вокруг разворачивалась ночная вакханалия, но Лютикова это трогало мало, он все смотрел, как Бес увивается вокруг Музы,