Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Но только Владимир Алексеевич приготовился падать в холодную бездну, как оттуда ударила ледяная стрела и кто-то злорадно объяснил: «А это тебе, чтобы ты с нашими девочками не путался!»

Проснулся Лютиков в поту и полной растрепанности чувств.

Спустив ноги с постели, он медленно приходил в себя, и в это время в дверь решительно постучали.

— Войдите! — машинально крикнул Лютиков, хотя видеть кого-то именно в этот момент ему абсолютно не хотелось. Но надежда в нем жила, что Муза вернется.

Однако вошедший на Музу Нинель ничем не походил. Муза Нинель была стройненькая и воздушная, а у Ивана Спирина и после смерти щеки из-за ушей выпирали, и румянец на них играл, какого никогда у покойника не встретишь. Да и телосложение у Ивана Спирина было абсолютно иным, чем-то напоминал он приземистого краба. Неудивительно, что он в кабинете художественного редактора областного издательства кувыркнулся неудачно — такому ли в гимнасты, а тем более в акробаты записываться?

— Ну ты, брат, вчера и отмочил! — вместо приветствия сказал Спирин. — Ты хоть сам помнишь, что натворил?

Лютиков ничего не помнил.

То есть ему казалось, что он и не творил ничего особенного. Не до того ему было, одно желание у него было, когда Лютиков брел из Инферно, — завалиться спать и никого не видеть и не слышать.

— Да, конечно, — ядовито поддакнул Спирин. — А рыла двум херувимам это я поправил! А Эдуарда Зарницкого по всему поселку тоже я гонял!

Тут уж сонное состояние Владимира Алексеевича совсем исчезло. Он сел, свесив босые ноги с постели, и потрясенно уставился на Спирина. Тот, похохатывая сдавленно, рассказывал такое! По рассказу Спирина выходило, что он не только Эдуарда Зарницкого по поселку гонял, он его нежную Музу Алину дурой обозвал, самого Леонида Адамовича Сланского назвал тварью и подлым приспособленцем и вообще спать никому не давал, кричал на весь поселок, что уж лучше в земле спокойно лежать, чем на небесах разлагаться и смердеть подобно некоторым.

— А уж когда ты новую Музу свою попер! — хихикнул Спирин, покачивая укоризненно головой.

Лютиков уныло и безнадежно махнул рукой, вытер влажными ладонями измятое лицо, и тут до него дошло. Растопырив пальцы, он посмотрел на Спирина.

— Постой. — сказал он, чувствуя вставший у горла комок. — Какую еще Музу?

— Да новую, говорю тебе! — продолжал смеяться Спирин. — Вместо этой финтифлюшки ее за тобой закрепили. Серьезная дамочка, у самого Даля училась, с Ожеговым спорила! И симпатичная, блин, можно сказать даже — красавица. Я так и не понял, что ты на нее взъелся. Аж посинел от крика!

Он внимательно оглядел Лютикова и погрозил тому толстым указательным пальцем.

— Ох, Вован, бабы никогда еще до добра не доводили. Помнится, спрашивал я у тебя, в каких ты с ней отношениях. Темнил ты, Володенька!

— Погоди! — Лютиков встал и подошел к Спирину. — Ты мне скажи, на кой я вам сдался? Чем я вам так полезен, что вы мне покою не даете? Я понимаю, мне все добра хотят. Только от этого добра уже тошно становится! Такие вы заботливые, что будь живым, я бы от ваших забот в петлю полез.

Спирин опасливо огляделся, как человек, который владеет тайной и уже не может держать ее при себе, но опасается, что кто-нибудь услышит. Известное дело, за длинный язык и поймать могут!

— Понимаешь, Вован, — сказал он, пожимая плечами. — По мне, так ты еще хуже меня пишешь! Вечно у тебя какие-то закидоны, метафоры лично мне непонятные. Стихотворение, оно должно быть ясным языком написано, а у тебя вечно до смысла докапываться надо, ты, как акмеист какой, все единственное слово ищешь. Но дело в том, что тебя Сам старик любит читать. Чем-то ты ему угодил, в струю попал. Сам понимаешь, доложат ему о нашем Союзе, он ведь поинтересуется, как ты — вступил? Неловко может получиться.

Вот так. Лютиков почувствовал разочарование. Не зря говорят, у истины всегда немного пресный вкус. Разгадка была пресной, как ложка чайной соды, что Владимир Алексеевич принимал при изжоге.

Боюсь, что и некоторый избалованный детективами читатель скривит губы — и это загадка, на которой держится книга? Нет, граждане, все без обмана. Обещан вам был бытовой роман из загробной жизни, вот именно его и получайте.

Собственно, разницы никакой нет. Все разгадки вызывают разочарование. Но для Владимира Алексеевича Лютикова осознание истинных причин происходящею было ударом. На некоторое время он даже о Музе Нинель забыл.

Он-то думал, он себе голову ломал! А райские угодники только всего и хотели, что выслужиться перед первым липом. «Да, — подумал Лютиков. — С этими ребятами Армагеддона точно никогда не случится». Плохого в этом ничего не было, даже хорошо, что живущие на Земле люди могли спать спокойно.

Но это еще был не последний удар изменчивой судьбы.

— А с чего это мне Музу новую прикрепили? — поинтересовался Лютиков. — Чем им старая не угодила?

И здесь все оказалось просто до отвращения.

— Так ты, Вован, сюда неудачником попал, — объяснил Иван Спирин. — Вот к тебе и прикрепили Музочку-практиканточку, из тех, кто успеваемостью не блистал. А тут ты в струю угодил, вот наверху и засуетились. Как же это так, мужика Сам читает, а Муза у него никудышняя, толком не знает, как на хорей, а как на анапест навевать. Посмотрели, подобрали более достойную, а ты, Вовик, ее чуть не матом попер. Нехорошо, дружок!

Ладно, Вовик, — Спирин неторопливо и солидно поднялся. — Сам понимаешь, скандал этот тебе не в масть. Тут у тебя один выход, ошибиться невозможно. Утром уже прилетал твой враг любезный, подробности узнавал. Так уж ладошки потирал, так елеем сочился! И ведь доложит — вхож!

Он ушел.

Лютиков посидел за столом, чувствуя тупое отчаяние.

Вот так и рождаются бунтари — давление снаружи и сопротивление изнутри, помноженные на тоску. Один из семьи уходит, другой весь мир на дыбы поднимает. А если вдуматься, причина одна — пресс снаружи встречает внутреннее сопротивление, тогда человек озлобляется, стискивает зубы, а в таком состоянии он на очень многое способен.

И тут он опять с тревогой подумал о Музе.

— Сам бы я не решился, — сказал бес Кердьегор. — Но Жанночка... Ну, сам посуди,