Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер
На миг Степка потерял сознание, оглушенный криком гиганта. Окунулся в безмолвное небытие, а потом вынырнул оттуда и снова оказался на вершине трупной башни. Его Величество Сайга перестал кричать и склонил голову. Степка увидел перед собой огромный черный глаз, в котором отразились и сам мальчик, и трупы под его ногами, и забившаяся под лавку Капля.
– Кешириниз, – сказал Степка, прося прощения за все свои и за все чужие прегрешения.
– Кешириниз, кешириниз, кешириниз, – загудели голоса мертвецов под его ногами.
Хор мертвых кирпичиков, хор оживших трупов, хор исчезнувших казахов.
Глаз Сайги увлажнился, заблестел. Сайга моргнул, и огромная слеза, прозрачная и теплая, обрушилась на башню.
Степка не убивал сайгаков, но Степка был грешен. Он врал, завидовал, злился, боялся, грыз ногти, он резал червяков и давил жуков-пожарников, он украл у Шурки сотку с «Саб-Зиро», иногда он не говорил маме, что любит ее, когда она говорила, что любит его, он сбежал с сеновала и нарушил клятву, из-за чего исчез Казахстан. Грешен был Степка, но кристально чистая слеза Сайги, разрушившая шестиэтажную башню из трупов, смыла с него все грехи.
Когда Его Величество Сайга исчез, собачка по кличке Капля вылезла из-под лавки и спугнула ворону, севшую на чей-то труп с переломанными конечностями. Ворона перелетела на другой труп – подальше от собаки. Капля гавкнула еще несколько раз, но уже не на ворону, а выкликая Степку. Она обежала вокруг горы тел, но своего маленького хозяина так и не нашла. Капля присела, пописала и побежала прочь от трупов. Она бежала вприпрыжку по улице 60-летия Октября, а под хвостом у нее блестела капелька, в которой отражался новый разрушенный мир.
Хворь № 12. Оскар Мацерат. Во Мге
В графе диагноз стояло: «Алкаш ебаный», честно – не ожидал. Мой удивленный взгляд столкнулся с немигающим доктора Колупаева. Этак он мне мозг расколупает, уставился. Я еще раз перечитал заключение нарколога – там без изменений: «Алкаш ебаный». Обидно, что другие его записи сделаны врачебной нечитаемой вязью, зато диагноз будто инженер чертил.
– Вам все понятно? – спросил Колупаев.
– Эм… Знаете, не совсем. Вот это…
– Давайте, я для вас попонятнее сделаю. Давайте.
Доктор забрал медкарту, вытащил из стола линейку и маркер. Потом цветные карандаши. Не спеша оглядел их и выбрал кошмарно темно-красный, я бы такой не выбрал. Достал точилку, покрутил в ней карандаш – раз, два, три. Оглядел, прицокнул. Четыре. Доктор не торопился. Я успел разглядеть в окне собаку, та разомлела от солнца и безвольно валялась в летней траве.
Когда доктор вернул документ, диагноз преобразился. Колупаев выделил его ядовито-желтым. По линейке подчеркнул тремя бордовыми карандашными линиями. Поставил три восклицательных знака и ударение на «а». Еба́ный. Я так и читал. Над «алкаш» нарисовал бутылку и улыбающийся череп. Не хватало фейерверка и страусиных перьев.
– Так понятнее? – спросил.
– Не совсем. Все-таки вот эта фраза…
– Следующий! – заорал вдруг доктор. Я вздрогнул.
Ничего не оставалось, кроме как покинуть кабинет в растерянности.
* * *Из-за приема у врача я пропустил прием утреннего пива, поэтому в «Сфинксе» взял сразу две кружки и торт.
И конечно, тут же запищала модным рингтоном «Нокия», и конечно, это была Жилина. Развила чувствительность необычайную, чтобы мучить меня, чтобы жилы тянуть. День говорящих фамилий сегодня, что нарколог, что бывшая жена.
– С дэ рэ, короче! – заявила она без разгона. – Как тебе мой подарок? Ходил? Попал?
– Твой нарколог просто душка.
– В смысле, душка? Ты ходил или нет? Знаешь, чего мне стоил этот прием? Колупаев – один из лучших специалистов в городе. Очереди по три месяца!
– Я так и понял.
– Тебе повезло, что мы с Колупаевым учились вместе, встречались еще на шестом курсе. Он только поэтому тебя принял.
– Теперь ясно.
– Что тебе ясно? Ты где? – прессовала Жилина.
– Фсф… Всфи… Да блин…
– Ты бухой, что ль, опять? Алё! День на улице!
– Попробуй сама – язык сломаешь. Я фсф…
– Ты фсф… И правда… В. С. Фин. Ксе?
– Да. Трезвый, как дурак. Торт ем.
– Колупаев что говорит?
– Проблем нет, все хорошо. Кажется, он до сих пор к тебе неравнодушен.
– Не выдумывай.
– Да я не выдумываю, ты красивая. Не понимаю, зачем в день рождения я туда поперся. Будто правда алкаш какой-то.
– А ты помнишь, что было на прошлый день рождения?
– Нет.
– Вот именно.
Так попрекает бывшая Жилина, несостоявшаяся Колупаева.
– Хочешь, приезжай завтра на дачу, дэ рэ отметишь, – предложила.
– На нашу?
– Нет, на нашу.
– С этим, что ль, твоим?
– Не без этого.
– Зачем?
– Будешь под контролем.
– Контролем? К твоему сведению, я вообще не пью. Ни капли.
Кружки скучали, потели конденсатом. Терпеливый торт не выпендривался, просто ждал.
– Тем более! Приезжай, и вместе будем не пить.
– Может, все-таки без этого, твоего? Зачем он с нами? Говорю ж: крепко завязал. Я как раньше теперь. Помнишь, как раньше?
– …
– Алло, ты там? Может, у нас снова срастется… Нельзя же вот так, резко, раз, и… Ты ж ребенка хотела, может, и ребенка…
– Что ты…
– Ребенка, а что, – перебил ее уверенно, пока не наговорила всякого.
– Совсем ты… Ладно, приезжай, посмотрим, как не пьешь. Только, знаешь, верится с трудом.
И отбилась.
Ну, Жилина! Захотелось обидеться и нажраться, чисто назло ей. Выдумала со своим этим алкаша, докторишку еще приплели, надо же. Вы еще, друзья, алкашей не видели. Вы не представляете, они какие!
Без колебаний я натыкал маленькими кнопочками «Нокии» Комарова и призвал с собой завтра на дачу, словно демона моей мести.
После дожевал торт, расплатился, официант забрал деньги и пустые кружки. Нет, ну не пропадать же добру. Тем более с завтрашнего дня я абсолютный трезвенник.
* * *Комаров был человек удобный. Например, он удобно жил недалеко от нас со «Сфинксом» и от Московского вокзала. Еще он редко отказывался от моих предложений, так со школы повелось.
Из свежести и ясности утра я шагнул в сырость и сумерки комаровской парадной. Гулко поднялся, дернул дверь – открыто. Из двери, как говорится, пахну́ло. Зашел. В парадной было даже уютно.
А в квартире хоть не дыши. Сами стены ее прокисли, пропахли давно пьющим человеком. С осторожностью минера через куски и лужи я пробрался в комнату. Комарова обнаружил в углу, он задумчиво сидел там раскорякой. Рядом валялось кресло, из которого он выпал, как птенец из гнезда. Журнальный столик выстоял. На нем полторашка