Кровавое месиво: Мерзкие истории - Торстен Шайб
- Вам нельзя говорить о таком, Агнесса. Это грех и...
- Я знаю! Именно это я себе постоянно твержу. Но злых духов не изгнать. И иногда я спрашиваю себя, а хочу ли я их изгонять, - ее плач снова усилился. - Если бы Господь хотел, чтобы мы жили целомудренно и чисто, почему он тогда не лишил нас сексуальности? Зачем он сделал нам так тяжело?
- Он хочет нас испытать, - ответил он нарочито твердым голосом, но сам был далеко не так убежден, как ему хотелось бы. - Он не хочет делать нам слишком удобно. Лишь когда мы преодолеваем искушения...
- Вздор! - прошипела она.
Она искала здесь не того, кто поддакивает церковным иерархам, а живое существо с собственной волей.
Несколько секунд длилось парализующее молчание. Первой его нарушила послушница:
- Я люблю вас, Райнальд! - призналась она. - Больше всего на свете я люблю вас. Я жажду ваших прикосновений, вашего горячего дыхания на моей коже. Лоно мое горит, губы мои хотят слиться с вашими и доставить вам бесконечное наслаждение.
- Это абсурд! - oн охотно ударил бы Библией по своему восставшему члену, чтобы тот опустился. - Мне льстит это, но я прежде всего священник и только потом мужчина.
- Говорят даже, что Иисус Христос был женат и Мария Магдалина была его супругой. Иисус, как вы знаете, был равви, а равви в те времена мог быть только женатым мужчиной.
Да, он тоже слышал об этом, хотя и сомневался. Это противоречило церковному учению, и ему не следовало в это углубляться.
- Думаете, если они были женаты, то обменивались только робкими взглядами...? Рассказывают, у них были дети, и после распятия Иисуса Мария Магдалина бежала с ними во Францию, где...
- Довольно! - голос Кариуса был скальпелем, который задушил любое дальнейшее слово сестры на корню. Ему было не до дискуссий, особенно здесь и сегодня, когда он то и дело вспоминал Адриана. - Поверьте мне, пожалуйста, Агнесса, вы не влюблены. Это вздор, вы себе это просто вообразили.
- Я...
- Вы еще молоды, - попытался он подвести черту. - Не вопрос, у вас есть физические потребности, в вашем возрасте это нормально. Спросите у настоятельницы, может, она сможет вам помочь.
- Но...
- Нет! - не принял он ее возражение. - Вам просто попался я, потому что я, кроме нашего пастора, единственный мужчина, с которым вы общаетесь. А пастору Леонхарду уже за семьдесят...
На это она не ответила, по крайней мере, вербально, не словами, как подобало такому месту.
Не замеченное Кариусом во мраке исповедальни - и даже в самых смелых мечтах не предполагаемое, - послушница, должно быть, во время разговора сняла с себя облачение.
Внезапно Агнесса отодвинула тяжелую занавеску, отделявшую кабинку, где сидел Кариус. Свет из ярко освещенной капеллы хлынул внутрь исповедальни, и она предстала перед ним нагая.
- Какого чер...
Слово застряло у капеллана в горле; он был не в силах сказать или сделать то, о чем кричала каждая крупица разума.
Потому что он обнаружил не только несомненную красоту послушницы, более того - она, казалось, была окружена переливчатой аурой. Гало, которое освещало каждую ее тонкую, искусно изогнутую черту и линию. Золотистые кудри падали на плечи и на упругую грудь, обтянутую кожей цвета слоновой кости. Светящаяся, чистая, безупречная - как драгоценный самоцвет.
Ее большие, голубые, неописуемо впечатляющие глаза, казалось, горели, сияли как фейерверк и превращали крошечную исповедальню в заколдованный дворец. Дворец, где издавна покоилось сокровище, ожидая, когда его найдут. Клише о неизведанных озерах? Нет. Этот избитый образ не отдавал должного таким глазам, но капеллана все равно тянуло в них провалиться и отдаться течению - все равно куда: в райские кущи или в глотку Дьявола в преисподней.
Ангел, рождественский ангел, спустившийся прямо с небес, дабы человечество наслаждалось его красотой, грацией и изяществом.
Капеллан хотел что-то сделать. Что-то, чтобы защититься - но он знал, что все кончено. Кончено с ним и его принципами, которые небрежно смыло, словно их никогда не существовало.
Капеллан был не в силах ничего предпринять или защититься - а сестра Агнесса уже скользнула к нему в исповедальню.
Он позволил этому случиться, как бы тошнотворно ему ни было и как бы он ни сознавал, что поступает неправильно. Словно в бреду, словно в плохом кино он обнял ее, ощутил в пальцах ее теплую, восхитительную плоть и в упоении мгновения спросил себя, почему он столько лет от этого отказывался.
Он ничего не предпринял и тогда, когда она ловкими пальцами расстегнула его пиджак и рубашку. Ее ласкающие губы прижались к его груди, а затем к его рту. Ошеломленным - нет, он вовсе не чувствовал себя ошеломленным этим прекрасным созданием у себя на коленях. Напротив, дурманящая волна жара прошла сквозь его тело. Вверх, вниз и снова вверх. И он наслаждался этим каждой клеточкой тела и каждой искрой духа.
Неуверенно он начал теперь не только пассивно принимать ее инициативу, но и сам становиться активным. Смелее, чем сам от себя ожидал, он обхватил многообещающую грудь послушницы.
Физическая близость делала для него все только хуже.
С каждой секундой, когда его руки касались ее мягкой, податливой плоти и он вдыхал аромат ее шелковых волос, он все больше хотел этого сам. Все в нем проклинало добровольную аскезу, вспоминало времена, когда он довольствовался не только своей правой рукой, и желало лишь одного - вернуть их. Кровь ударила Кариусу в голову, пока он отбрасывал все сомнения.
Жадно его язык искал язык сестры Агнессы и глубоко проник в ее рот.
Он внимал ее ангельским речам и пытался отвечать тем же, осыпать ее сладкими комплиментами. Он не раскаивался и не лгал. Каждое его слово шло из самых чистых или, возможно, самых дьявольских глубин его сердца.
В исповедальне было тесно, слишком тесно для двоих. А и черт с ним! Любая проблема казалась решаемой, пока они были вдвоем - так близко, защищая друг друга от мирских невзгод. Они хотели друг друга, и ничто другое для них не имело значения.
Все происходило само собой, без контроля - и без желания его вернуть.
По-кошачьи обвив бедра капеллана ногами, Агнесса сомкнула их у него на спине.
Он был словно в угаре, все внутри него кружилось бешеным волчком. Лицо залило жаром, на лбу выступил пот, волосы превратились в мокрую