Голос нации - Александр Науменко
Студия ревела. Это был катарсис. Тереза выдержала паузу ровно в полторы секунды, мастерский тайминг.
— Сильные слова для сильных времён. С нами был сенатор Бадди Грэм. Не переключайтесь. Далее в программе: почему цены на бензин — это плата за свободу?
— И… стоп! Снято! — прорвался голос режиссера через динамики студии, разрушая магию.
Свет стал чуть тусклее, гул кондиционеров показался громче. Бадди Грэм мгновенно обмяк в кресле, сдуваясь, как проколотый шар. С него слетела маска вершителя судеб, оставив дрожащего старика с плохой кожей.
— Это было мощно, Бадди, — бросила Тереза, отстёгивая микрофон и вставая.
Она не улыбалась. Её работа была закончена. Маркус будет доволен.
Грэм вытер лоб платком.
— Ты думаешь, не перегнул? «DEFCON 1»… это всё-таки серьёзно.
— Рейтинги любят серьёзность, сенатор. А избиратели любят силу. Вы сегодня продали им и то, и другое.
Она повернулась к нему спиной, не дожидаясь ответа, и застучала каблуками по стеклянному полу студии. К ней тут же подскочила Эмили, её ассистентка — миниатюрная брюнетка с вечно испуганными глазами и планшетом, прижатым к груди, как щит.
— Тереза, великолепный эфир! Твиттер уже разрывается, хэштег #GrahamsWar в топе трендов…
— Воды, Эмили. Без газа, комнатной температуры. И телефон.
Коридоры GBN являлись артериями власти. Здесь, среди постеров с лицами ведущих и экранов, транслирующих новости 24/7, решалось больше, чем в некоторых министерствах. Тереза шла по коридору быстро, и люди расступались перед ней. Молодые стажёры вжимались в стены, продюсеры кивали с почтительным опасением. Она была королевой этого улья, и она это знала.
Но внутри, под броней от McQueen, жила другая женщина. Тара Мэйсон, девчонка из трейлерного парка в Огайо, которая донашивала одежду за старшими сёстрами и мечтала лишь об одном, выбраться из нищеты, где пахло пивом и безнадёжностью.
Тара Мэйсон умерла двенадцать лет назад, когда Тереза, тогда ещё репортёр на захудалом канале в Сакраменто, подставила своего коллегу, слив компромат на него главному редактору, чтобы получить место в прайм-тайм. Она перешагнула через него, не оглянувшись. Потом был Чикаго, потом Нью-Йорк, и наконец, Вашингтон. С каждым городом она отрезала от себя куски прошлого. Сначала ужасный говор, потом безвкусный стиль, потом, способность сопереживать. Осталась только амбиция. Чистая, дистиллированная, как водка.
Она вошла в свою гримёрку. Здесь царил идеальный порядок, поддерживаемый страхом персонала. Белые стены, огромное зеркало с подсветкой, букет свежих белых лилий. Маркус присылал их каждый понедельник.
Серж, её гримёр, уже ждал, перебирая кисти. Он стал единственным, кто видел её лицо без маски, с мелкими морщинками усталости у глаз, с бледностью, не скрытой бронзатором. Серж являлся геем, циником и сплетником, но руки у него были золотые.
— Дорогая, ты сегодня просто сожгла эту студию, — проворковал он, накидывая на неё пеньюар. — Я смотрел монитор. У Грэма чуть вставная челюсть не выпала от твоего напора.
— Он полезный идиот, Серж. Снимай это всё. Я хочу чувствовать кожу.
Пока Серж колдовал над демакияжем, в гримёрку просочилась Эмили с бутылкой «Voss».
— Тереза, только что звонил Маркус…
Тереза замерла. Серж, тонко почувствовав момент, отступил на шаг.
— И?
— Он… он в восторге. Сказал, это было «идеальное время для идеальной искры». Просил, чтобы ты перезвонила, как освободишься.
Тереза усмехнулась, глядя на своё отражение, с которого ватный диск стирал слой тонального крема. «Искра». Маркус обожал говорить загадками, строя из себя Макиавелли двадцать первого века. Но она знала, что эфир с Грэмом не был случайностью. Это была часть плана. Давление на администрацию президента, игра на повышение ставок. И она, Тереза, была в центре этой игры. Не пешка, нет. Скорее ферзь. Самая сильная фигура, но всё же подчинённая игроку.
Телефон на столике завибрировал, нарушая тишину. Короткое сообщение высветилось на экране.
Алекс: «Ужин в „Ле Бернарэн“ в 22:30. Не опаздывай, стол бронировал за месяц. Люблю.»
Тереза поморщилась, словно от зубной боли. Алекс. Её идеальный, правильный Алекс.