Дом ночи - Ю. Несбё

а дежурный на часовой башне ведет меня в бинокль: здесь не привыкли видеть бегущих воспитанников. Я позвонил в дверь продолговатого двухэтажного здания администрации, и мне ответил металлический голос миссис Монро. Я объяснил цель своего визита, и несколько мгновений спустя она открыла дверь. Миссис Монро была ворчливой, комичной тучной женщиной с бешеным темпераментом и маниакальной страстью к жевательной резинке. Она утверждала, будто единственная привилегия женщины в мире мужчин — право отвешивать оплеухи нахальным мальчишкам. Я протянул ей листок; она скользнула по нему взглядом и ткнула пальцем в сторону лестницы. Я вопросительно посмотрел на нее.

— Быстро, быстро, я и так за день набегалась, — огрызнулась она. — Кабинет директора — тот, что с красной дверью. И без фокусов. Даю тебе двадцать секунд.

Я взбежал по лестнице и постучал в дверь. Изнутри доносился голос директора: похоже, он говорил по телефону. Голос его звучал мягко, как всегда, особенно когда он сердился. Я постучал еще раз. В ожидании ответа я принялся разглядывать ближайшую фотографию в рамке из тех, что висели длинной вереницей вдоль стены коридора. Они были помечены разными годами, но до странности походили друг на друга: сорок или пятьдесят человек выстроились на ступеньках перед главным корпусом — воспитанники и персонал «Роррима» в тот конкретный год. Я услышал, как директор произнес в трубку «да» и «ай-яй-яй», а к двери приблизились шаги. И в это мгновение мой взгляд упал на одно из лиц на фотографии рядом с дверью. Точнее, если бы это не был снимок, я сказал бы, что это лицо первым пригвоздило меня взглядом.

Едва увидев его, я понял, что удивляться тут нечему, но все равно ощутил, будто мне в живот вонзили ледяную сосульку.

Бледное лицо смотрело прямо в объектив, прямо на меня. Точно так же, как оно смотрело на меня в Зеркальном лесу, обрамленное оконной рамой. Кроваво-красная дверь распахнулась, и на пороге возник директор.

Он был высоким, худым, с тем мягким, ласковым взглядом, который поначалу вводил всех в заблуждение.

— Я понимаю ваше беспокойство, миссис Ларссон, — произнес директор. Я увидел спиральный телефонный провод, натянутый струной и дрожащий от стола в удивительно тесном кабинете — раньше мне не доводилось заглядывать внутрь. Директор мазнул взглядом по листку, который я протягивал, бегло посмотрел на меня, кивнул, не отрывая трубки от уха, и снова прикрыл дверь. Я еще раз взглянул на снимок на стене. Это был он. Затем я со всех ног помчался вниз по лестнице.

— Двадцать пять секунд, — угрюмо буркнула миссис Монро, перегородив дверной проем своей необъятной тушей. — Успел что-нибудь украсть или сломать?

— Не сегодня, — ответил я.

Миссис Монро приподняла бровь, и я заметил, как ее правая ладонь уже приготовилась для затрещины, а алая верхняя губа скривилась в усмешке. Но тут все ее тело колыхнулось, и лицо неожиданно расплылось в широкой ухмылке. Она посторонилась.

Лукас все еще подметал пол, когда я ворвался обратно в библиотеку.

— Был ли когда-нибудь в «Рорриме» парень по имени Иму Йонассон? — выпалил я, задыхаясь.

— С чего ты вдруг спрашиваешь? — Лукас поднял взгляд.

— Я только что видел его на фотографии в администрации.

— Значит, ты и сам знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?

— Потому что я видел его только взрослым. А люди ведь меняются.

— Ты уверен в этом?

— А вы нет?

— Что ж, я работаю здесь потому, что надеюсь: это правда и молодые по крайней мере способны меняться, — тяжело вздохнул Лукас. — Но в скверные дни сомнения, ясное дело, берут верх.

— Вы помните Иму Йонассона?

— О да.

— Что с ним стало?

— Ты мне скажи. Не думаю, что здесь хоть кто-то знает.

— В каком смысле?

Лукас испустил еще более глубокий вздох, напомнивший мне о звуках капели в доме в Зеркальном лесу. Он прислонил метлу к стене.

— Чайку?

— За сорок лет через мои руки прошла уйма молодежи, — заговорил Лукас. К чашке чая он так и не притронулся. — Старику вроде меня всех не упомнить, но такого парня, как Иму Йонассон, забыть нелегко. Впервые я увидел его, когда он пришел сюда попросить книгу о магии.

— О черной магии слов?

— Да, представь себе, — Лукас поднял на меня взгляд. — Но таких книг у нас не держат.

— Каких «таких»?

— Книг, которые могут навести молодых на... определенные мысли. Чего я тогда не знал — так это что в голове у этого мальчишки уже роились такие мысли, каких я и вообразить не мог.

— В каком смысле?

— Иму Йонассон был не просто надломленным мальчишкой, Ричард. Он был воплощением зла. Понимаешь? Зла. — Лукас пристально посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я осознал всю тяжесть этого слова. — Это зло до сих пор въелось в здешние стены. Когда он сбежал, все вздохнули с облегчением. Вслух никто ничего не сказал, но все знают: тогдашний директор выждал два дня, прежде чем поднять тревогу, — дал мальчишке уйти, лишь бы его не вернули назад.

— И ему удалось уйти?

— Удалось.

— А что такого страшного он натворил? — спросил я, отхлебнув чаю.

Лукас скрестил руки на груди и смерил меня долгим взглядом, будто решаясь на что-то.

—

Лукас повернул ключ в заржавевшем замке и толкнул дверь. Нас обдало сырым подвальным холодом. Лицо облепила липкая паутина, когда мы шагнули в крошечную, два на два метра, каморку, похожую на чулан для метел. Из всей мебели здесь была лишь узкая койка.

— Здесь мы держали Иму Йонассона, это был своего рода... — Лукас попытался подобрать другое слово, но махнул рукой. — Изолятор. Для тех, кто пускал в ход кулаки. Но после его побега эту комнату использовали всего трижды, а потом руководство решило запереть ее навсегда.

— Почему?

— Потому что все трое, кого сажали сюда после Иму Йонассона, пытались покончить с собой, проведя здесь всего сутки. Первых двоих приметили за завтраком: они сидели и твердили себе под нос какие-то простые слова и фразы, а позже в тот же день один попытался повеситься в спальне, а второй прыгнул с крыши, но выжил.

Я содрогнулся. Покончить с собой? В каморке стояла непроглядная тьма, окон не было, со стен лохмотьями слезала краска,