49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко
В доме Покхи ее мама стояла одна в прихожей и смотрела в пол.
– Что ты там делаешь? Проходи.
Она аккуратно поставила обувь в угол, тщательно отряхнула обе ступни и только тогда подняла голову, оглядывая квартиру.
– Ох ты… хорошо тут.
– Правда же? Это мой дом.
Шелковые обои цвета слоновой кости, высокий потолок с аккуратным плафоном, гостиная с деревянным полом, залитая солнечным светом. Новые стены, новый потолок, новый пол, новая квартира, и из окон видно небо. Чтобы обзавестись этим домом, понадобилось ровно двадцать лет.
– Я еще не все распаковала, поэтому пустовато. Садись, поужинаем вместе.
– А Побэ где?
– В общежитии. Учится, занята. Наша Побэ должна хорошо учиться.
– Вся в тебя. Только бы ела как следует…
– Ох-ох-ох…
Мама присела на самый край дивана. Поерзала, устраиваясь поудобнее, погладила ладонью кожаную обивку, вытянула ноги и осторожно провела ступней по полу. Так и сидела тихо, аккуратно оглядываясь по сторонам.
– Ох… ох…
Она то и дело шептала это с восхищением и была похожа на ребенка, впервые попавшего в гости в чужой дом, – трогательная, жалкая до боли.
– Цветы распустились…
В вазе пышно раскрылись розы.
– Это Побэ подарила. Представляешь, моя дочь сама цветы покупает, такая воспитанная.
– И цветы в доме, и красиво…
Мама долго смотрела на них. Пока я готовила ужин, солнце стало клониться к закату. Оно быстро налилось густым киноварным цветом, а потом резко погасло. Устроившись на диване, мама все так же молча смотрела в окно.
Я всегда мечтала накрыть для мамы стол собственными руками. Думала, это легко, все же так делают, но, оказалось, нет. Я хваталась за любую работу, крутилась как белка, одна тянула ребенка и не заметила, как прошло время. Только выдохнула, только подумала, что можно распрямить спину, а мама уже стала согбенной старушкой.
«Мама, давай поедим вместе». От этой мысли защипало в глазах.
Мне хотелось нарезать и перебрать прошедшие годы, ошпарить их, обжарить, потушить, сварить до мягкости и подать маме целый стол. Но на деле вышел скромный ужин: жареная скумбрия, кимчхи-ччиге[43] и пара закусок. Даже этому мама радовалась и улыбалась. Я выбирала для нее рыбьи косточки, а она сказала:
– Дом-то хороший… а все никак не привыкну.
– Пятнадцатый этаж. Мы с тобой едим на такой высоте над самой землей.
– Чудно…
– Ты просто всю жизнь в деревне прожила.
Мама, давай теперь жить здесь вместе. Ты, я и Побэ. Втроем. Каждый день есть вместе, телевизор смотреть, спать под одной крышей…
– Чего ты улыбаешься?
– Просто хорошо.
Мы сидели напротив друг друга и глупо улыбались. Да, чтобы смеяться, нужны двое. Только теперь дом стал похож на жилой.
Ночью мама расстелила в гостиной одеяло, которое когда-то сшила вручную, набив хлопком. Мы выключили свет и легли рядом. Я натянула тяжелое одеяло до самого подбородка, из-под него было видно только наши лица. От мамы пахло домом. Сон накатывал волнами.
– Что-то меня в сон клонит…
– Наверное, потому что дом теперь как родной. Сердцу спокойно, вот и спится.
– Так тепло… под одеялом… ноги вытянуть… чего еще желать.
– Покхи. Счастье в мелочах. Теплый дом, теплая еда и дети рядом, вот и все счастье.
Да, мама. Больше и не нужно. Я взяла ее за руки – опухшие, огрубевшие, обтесанные трудом пальцы – и уснула.
Проснулась глубокой ночью. Мама сидела у балкона, сгорбившись.
– Что это все мигает, спать не дает… Эй, тут что, машины по ночам тоже не спят?
– Наверное…
– Всем тяжело живется…
«Покхи, время быстро идет. Моргнешь – и годы улетели. Жить трудно, но, если найти для своего сердца теплое место, жизнь наладится. Забывай понемногу все злое, обидное, горькое… и живи». Ее круглая спина будто говорила со мной. Словно рассуждала не старуха, а пятилетний ребенок. В полусне мамина фигура расплылась, как мираж. Я снова задремала.
Мама больше не проснулась.
Похороны прошли как в тумане. Я не могла поверить, что она умерла. Человек, который вчера ел, разговаривал и был рядом, просто исчез за одну ночь. Слишком неправдоподобно. Если это правда, значит, жизнь – глупая насмешка.
– Мама, ты в порядке? Я побуду с тобой несколько дней…
– Нет. Побэ, лучше учись.
Отправив дочь в общежитие, я вернулась в пустую квартиру. Чувство новизны исчезло. Все стало чужим и невыносимо одиноким. Я свернулась на том самом краю дивана, где сидела мама. Мир накренился. Закрою глаза – тревожный полусон. Открою – пустота.
Сутки угасали. Темнота быстро пожирала дом. Я не могла пошевелиться и просто лежала, уставившись в пол. Место, где мама сидела ночью. Слезы потекли сами.
«Мама, на что ты тогда смотрела?»
Сердце заколотилось, и я поднялась, сев на ее место.
Под балконом раскинулся перекресток. Фонари. Автомобили. Светофор менял цвета. Машины останавливались, сбивались в кучу, расходились. Я смотрела не отрываясь. Красный, желтый, зеленый. Фары, поворотники – все сверкало. Глаза слепило.
И тогда я поняла: мама никогда не видела мир с такой высоты. Всю жизнь она либо смотрела снизу вверх, либо оглядывалась на других, либо глядела в пол у чужих дверей, а в последнюю ночь она смотрела на жизнь, которая не спит и светится.
«Эй, тут что, машины по ночам тоже не спят?»
– Живи, Покхи. Живи, и жизнь сама проживется, – через слезы сказала она, пока я рыдала как ребенок.
Наверное, тогда мама ненадолго отложила уход и осталась присмотреть за мной. Утирала рукавом свои слезы, но, согнувшись, стояла насмерть и берегла меня.
Огни на перекрестке неустанно двигались. Все живое сияло без перерыва. Сквозь слезы свет расплывался, а поверх него колыхалась мамина круглая спина.
Мама… ты была богом. Самым маленьким, самым жалким и самым печальным богом, который день и ночь оберегал меня. Теперь отдохни.
* * *Во сне Покхи встретилась с мамой. Они сидели рядом прямо на теплом полу и смотрели, как догорает закат. Красиво, и именно потому она знала: стоит моргнуть – и все исчезнет.
Когда редкие огоньки один за другим погасли, и мир погрузился в тихую, ровную темноту, Покхи решилась сказать то, что носила в себе слишком долго:
– Мам… Знаешь, за что я тебе больше всего благодарна? За то, что, когда я сказала: «Хочу в университет», – ты одна встала на мою сторону. Мне бы, конечно, стоило лучше учиться… Но ты же знаешь, сколько у нас детей в семье. Отец орал, что девчонке слишком умной быть нельзя, дал мне пощечину, я плакала, а ты тихонько сунула мне в ладонь припрятанные деньги: «Беги, Покхи. Уезжай далеко и учись». Ты сама толкнула меня в спину… Те скомканные купюры, пропахшие рыбой… Как я могла их потратить, мам? В университет я так и не поступила, но жила вроде неплохо. Встретила приличного мужчину, родила Побэ. Думала, что этого достаточно, что жить можно. Но знаешь, от кого я в итоге бежала, спасая свою жизнь? От себя самой.
– Мам…