Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Трудно мне, Санек.

Мухомор побежал вниз по лестнице, а я остался стоять у двери, нервно теребя рисунок. На обратной стороне была неразборчиво написана странная белиберда, и прочитать ее не получалось.

На следующий день я уже был дома. И воспоминания о лете вдруг стали улетучиваться из моей головы.

Начиналась школа.

Лишь потом, уже на осенних каникулах, мне сказали, что Мухомор умер.

– Мы знали, что ты сдружился с тем мальчиком, ну и не хотели тебя расстраивать, – говорила мама, как-то чересчур сильно поглаживая меня по волосам. – Он скакал с веревкой над обрывом, сорвался и… ну… насмерть. Саня, поклянись мне, что ты так не прыгал и что никогда не станешь! Саня, клянись!

Много лет спустя мы с женой приехали в бабушкин город, чтобы разобрать хлам и подготовить квартиру к продаже. На антресолях я отыскал артефакты забытого лета: книгу, пару длинных кислотно-желтых гольфов и рисунок.

– Ого, – сказала жена. – Как древняя Земля. – Она перевернула рисунок и прочла: – «Я один, не могу пошивилиться и вижу мир сошедший из кошмара. Все покрыто огнем, торчат острые камни похожие на зубья чудища, небо черное и тежелое, из него идет ядовитый дождь. Где-то далеко гремит что-то огромное и голодное а я знаю что я здесь на всегда». Ух, сколько ошибок. Это ты из какой-то фантастики выписал?

Я пожал плечами:

– Понятия не имею, что это. Столько лет прошло.

– О, загадочка! – обрадовалась жена. – Сейчас расколем.

И весь вечер, пока мы разгребали хлам, она делала предположения:

– Это ты пытался написать роман? Это из какого-то кино?

Вечером мы выпили вина, и теории жены стали совсем чудны́ми и запутанными. Ночью она разбудила меня горячим шепотом:

– Я придумала! Это Земля – какой она была, допустим, четыре миллиарда лет назад, – нарисованная Больцмановским мозгом. Не знаешь, что это? Ох, гуманитарий… Ладно. В общем, это сгусток разума, случайно появляющийся из хаоса. Ему не нужен кислород, тело, вообще ничего не нужно. Он просто есть, потому что так сложились атомы. Ну, он гипотетический, конечно. Эй, чего ты там, заснул, что ли? Я распинаюсь, а он спит?! Охренеть. Если бы у меня на лекции так студент заснул, я бы его задушила, клянусь. Потрахаемся?

– Студенту ты бы тоже такое предложила?

Жена захихикала, и я одним резким движением затащил ее на себя.

Ранним утром я спустился во двор.

На лавочке оплывшей кучей сидел кто-то грузный и всклокоченный. Я подошел и, к своему удивлению, признал Сережу Соплю.

– Привет, – сказал он и шмыгнул носом.

Я кивнул, сел рядом и закурил.

– Наконец-то ты приехал, дружочек. – Сопля вдруг стащил с ног разваливающиеся желтые носки и швырнул на траву. Они легли как символ бесконечности. – Ой, дела! С первого разика! – обрадовался он.

Я посмотрел на его потрескавшиеся желтые пятки, поморщился и затушил сигарету о скамейку.

– Погоди, – остановил меня Сопля. Он ткнул ногтем в самую середку носочной бесконечности. – Вот эта крохотулька, Сань, это жизнь. А эти два нолика – навсегда… И как же худо было твоему Мухомору из-за этих ноликов. Очень он мучался. Я ему веточку и подломил.

– Чего-чего?! – Я привстал. – Это он из-за тебя, что ли, убился?

– Ага.

– Охереть.

– А, – махнул рукой Сопля, – все равно забудешь. Мозги-то – они хитро склеены. Нельзя мясу помнить, что было до и будет после. Я-то ку-ку, – он повертел пальцем у виска, – а ты уже через минутку почти не вспомнишь. Когда малюсенький, то еще туда-сюда, а у взросленького сразу фьють. – Сопля помолчал. – Меня бабулечка водила к Мухоморову отцу, чтобы я не заикался. И я перестал. Правда, он там еще чего-то со мной наделал, потому что помирать боялся. Хотел, чтобы я рассказал, как там в прошлых жизнях, при мошкатерах…

– Мушкетерах, – автоматически поправил я, присаживаясь обратно на скамью.

– Ага, – подтвердил Сопля. – Только никаких мошкатеров не было. А были, знаешь, огонечки, камушки. У всех нас там такое, у людей. И у тебя, Сань. Миллиард лет, а это большая циферка, мы висим и смотрим на огонь и падающие звездочки. И отвести взгляд не получается, потому что глазиков-то, Сань, нет. Потом вот такусенькую козявочку поживем, – Сопля показал кончик грязного ногтя, – и все сначала. Но помнить этого нельзя, только если мозги выкрутить… Я Мухоморову папуле за это крысьего ядика в кастрюлю всыпал – спер его у бабусеньки. Очень я злился. А после мне как-то и понравилось. Живу как хочу, потом на огонь и звездочки буду смотреть.

Я слушал этот странный бред и не знал, что говорить.

– Мухомор жуть как боялся. – Сопля вытянул толстые руки, похрустел суставами и расплылся в теплой улыбке. – Я тарзанку ему и сломал. Бабусенька ядика хватилась, я ей ночью шеечку отрезал. Да ты не волнуйся, Сань, меня очень полечили. Больше никого не убью. Хотя, – задумчиво признался он, – хочется.

Я в ужасе вскочил с лавки и побежал к подъезду. Взлетел на этаж, забарабанил в дверь. Открыла сонная жена:

– Саш, ты чего?

– Слушай…

Хотелось выложить ей все, но я вдруг понял, что мне нечего сказать.

Мы вышли в полдень с сумками из подъезда. Сели на лавочку, дожидаясь такси.

– Ого, – сказал жена. – Глянь, носки. Такие же, как мы вчера с антресолей достали. Весь город их, что ли, носит?

Я посмотрел на лежащие в форме знака бесконечности гольфы. Что-то внутри меня как будто задрожало, и я попросил:

– Ты вчера мне говорила про этот… про Больцмановский мозг. Можешь напомнить?

– Погоди ты, машина подъехала.

Квартиру мы быстро продали, и в бабушкин город я больше не возвращался.

А про мозг жена так и не напомнила.

Да мне и самому уже стало неинтересно.