49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко

– Покхи, как бы ни было трудно, учись. Лети, как синяя птица, далеко и высоко. Стань учительницей.

Покхи мечтала «долететь» до университета. Но денег не было. Когда она заговорила о поступлении, отец ударил ее по лицу. Мол, слишком умная девка ни к чему. Учебы и так выше крыши, пора замуж. Он бил ее. Братья отвернулись, завидуя, что она окончила школу, а они – нет.

Только мать была на ее стороне. Женщина, не отходившая от рыбных ящиков всю жизнь, сунула ей в руку комок денег, пропитанный рыбным запахом, и прошептала: «Покхи, беги далеко». Эти мятые купюры были такими жалкими и горькими, что девушка шла по рынку и рыдала. Перед глазами стояли руки матери – опухшие, вечно мокрые, изуродованные тяжелой работой.

«Прости, мама, но я не хочу жить как ты».

Она оттолкнула и деньги, и руки матери, а потом ушла. Уехала в столицу и снова пошла работать на фабрику. Веселая, расторопная, она нравилась старшим работницам. Вскоре через знакомых ее устроили продавщицей одежды в универмаг. В тот день она впервые надела туфли на каблуках. Было трудно даже стоять, но в небесно-голубой форменной юбке перед стеклянной витриной она чувствовала себя хозяйкой мира. Пак Покхи, казалось, наконец взлетала. В отражении она напоминала себе синюю птицу. Еще немного, и улетит далеко-далеко.

Тогда она и встретила заведующего отделом, стройного, аккуратного, в выглаженном костюме и с уверенной походкой. Он был к ней добр. Говорил осторожно, встречался с ней украдкой, писал любовные записки на выброшенных чеках, и она верила, что он просто бережливый и серьезный. Тайный роман. Впервые что-то захватывающее, настоящее. Когда издалека раздавался стук ее каблуков, казалось, он светился.

Однажды мужчина вложил ей в ладонь блестящую монету.

– Видишь, как сверкает? Новая, этого года. Если выпадет орел, мы будем встречаться дальше. Если решка, съедемся. Ты продашь мне свою жизнь.

Монета взлетела и упала решкой.

«Ну что ж. Все так живут, и я проживу».

– Хорошо. Я продаю тебе свою жизнь.

Говорили, так выглядит счастье. Покхи продала жизнь и купила счастье. Она забеременела, даже не успев зарегистрировать брак. Боясь, что их отношения раскроют, ушла с работы. Они сняли крохотную комнату на окраине. Все ведь так начинают, с одной комнаты. Покхи ему верила, но чем больше рос живот, тем чаще она оставалась одна. Она родила дочь, и все изменилось. Оказалось, ее избранник – гуляка, картежник и к тому же женат. Дочь ему была не нужна. Он несколько раз выгонял Покхи, а потом начал бить, и тогда она взяла нож.

Мужчина оказался не светом в жизни Покхи, а долгом. Стоило где-нибудь раздаться топоту его ботинок, она замирала, переставая дышать. Даже когда он пинал ее своими ботинками, она, прижимая к себе грудного младенца и, стиснув зубы, терпела, думая о жалких монетах, которые он бросал под видом денег на жизнь. Но когда пьяный мужчина поднял руку даже на дочь, Покхи потеряла рассудок. В ту ночь, едва не убив его, она перевязала окровавленную руку пеленками, закинула ребенка за спину и убежала во тьму. Единственным местом, где ее могли принять, был дом матери.

– Покхи, Покхи… мое золото. – Та ничего не спрашивала, лишь крепко обнимала плачущую Покхи с младенцем на руках. – Моя дочь – сокровище. Единственная на всем свете. Ты не должна жить так горько, как я.

Мама вложила ей в ладонь деньги, украдкой вынутые из сундука с одеялами, к которому она не прикасалась всю жизнь.

– На это будем жить, Покхи. Живешь, и жизнь как-то живется, – тихо плакала женщина, держа дочь за руку.

В неприметной каморке в районе, где не было постоянных жителей, а лишь приходящие и уходящие, спрятались Покхи с дочерью. Она перебивалась уличной торговлей, работой на кухне, уборками и растила Побэ. Дни проходили, не позволяя выпрямить спину. Стиснув зубы, днем она мыла полы, ночью жарила пхачжон[50]. Когда, присев на корточки, терла полы, когда ее мутило от запаха масла, когда из глаз капали слезы и от них поднимался пар. Руки, не успевавшие высохнуть, распухали, гноились, кожа на тыльной стороне лопалась, шла кровь. Покхи слизывала с них кровь, слезы стирала украдкой и нарочно громко смеялась. Да, если жить упрямо и цепко, жизнь как-то живется. Она упрямо смеялась, глядя в пол.

Питаясь потом, кровью и слезами Покхи, Побэ наливалась силой, розовела, вытягивалась вверх. Она была вся в Покхи: бойкая, смышленая, старательная и к тому же прекрасно училась.

– Труд я возьму на себя, а ты только учись, – говорила Покхи и, даже голодая сама, изо всех сил толкала ее к учебе.

Она не позволяла девочке даже заглядывать на кухню. Как бы ни была изнурительна жизнь, стоило лишь взглянуть на растущую дочь, и сердце сжималось от счастья.

Куда подевалась та монета, что когда-то, закружившись, упала ей на ладонь? Когда это воспоминание почти стерлось, когда показалось, что стало чуть полегче и можно наконец распрямить спину, жизнь Покхи перевернулась вверх дном. В день, когда она впервые вошла в небольшую, но собственную квартиру, оформленную на имя Пак Покхи, мать, приехавашая на новоселье, умерла во сне. Покхи успела накрыть для нее стол всего один раз. Сердце разрывалось.

– Все равно, Побэ, ты только учись, – торопила она дочь.

На следующий год Побэ, унаследовавшая ее способности к учебе и письму, поступила на факультет корейской филологии педагогического университета.

– Я стану учителем литературы, – сказала она, вручая матери букет.

Говорят, после плохого обязательно приходит хорошее. Покхи думала, что, раз уж хорошее пришло к Побэ, значит, все было не зря. Но она не знала, что перед поступлением в университет, в поездке по случаю выпуска, загорится самый обычный туннель. Огонь, вспыхнувший в перегруженном грузовике, перекинулся на шумоизоляцию и в одно мгновение поглотил весь туннель. Побэ погибла, оказавшись запертой в огне.

Выжила одна лишь Покхи, бесстыдно, в одиночку. Как она жила после этого? Живым ведь надо жить. Нет. Проклятым вроде нее и умирать стыдно. Стыдно умереть, потому и жила, не в силах принять смерть. Скиталась по клининговым подрядам, пока не устроилась уборщицей в универмаг. В светлых теплых залах ей все чаще вспоминалась юность. С какого же момента все пошло не так? Каждый раз, когда в высохшей груди что-то поднималось и рвалось наружу, Покхи с размаху била себя кулаком в грудь.

«Я не за то продала свою жизнь».

Декабрь. В рождественский сезон универмаг был ослепительным, шумным и суетным. С трудом отбившись от потока людей и закончив смену, Покхи вернулась в