Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

— Кто это? — спрашиваю я Даниэля, указывая на фотографию.

Он аккуратно кладёт работу Элли на стопку книг, потом изучает фото. — Мохо ДеКанн, — говорит он тихо, почти нехотя. — Легендарный злодей из Гарлема, основатель церкви, где нашли Элли'евы…

— Я видела его раньше.

— Да, он во многих книгах о магии. В старых книжных магазинах на Четвёртой авеню всегда были такие. В книжном магазине оккультизма Сэмюэля Уиснера в своё время был целый раздел о нём. У одной пожилой тётушки была целая коллекция — она купила там. Она называла их «Манхэттенские гримуары». ДеКанн — должно быть, вы видели его фотографию в каком-то месте в этом городе.

— Нет, — говорю я, с трудом сглатывая. — Даниэль, я видела его по-настоящему.

— Вы воображали. Вы, наверное, видели фото и видели сны о нём.

— Нет, вы не понимаете.

— Он мёртв, Джина, давно мёртв. — Он машет рукой. — Что насчёт того, чтобы открыть консервы, которые вы запасли? Готовка у вас газовая или электрическая?

— Газ.

— Отлично, сможем подогреть суп, когда вернусь, ладно? — Он улыбается — явно пытаясь успокоить меня посреди этого головокружительного безумия. Кладёт книгу поверх рисунка, потом подмигивает мне. — Давай начинай — это займёт твои мысли чем-нибудь.

Я не голодна. Мохо ДеКанн преследует меня. Он вернулся из мёртвых — может, никогда и не умирал, — и охотится за мной, как охотился за Элли. Знаю это нутром, мне так страшно, что он в этом доме: боюсь, что он ворвётся сюда в любой момент и убьёт нас обоих. Сколько бы ловким ни был Даниэль с пистолетом, сколько бы умелым ни был бойцом — он не защитит нас от плохой магии, от зла — древнего и мощного.

— Слушай, — говорит он твёрдо. — Ты будешь в порядке.

Держит мой взгляд, пока я не даю еле заметный кивок, — потом идёт к двери.

Прежде чем рука достигает ручки — что-то ударяет в неё.

Несмотря на свет свечей, вдруг кажется темнее, чем было. Вспоминаю слова Даниэля — в этом городе есть вещи, которые невозможно объяснить, — и замечаю, что он снова смотрит на меня, глаза стали интенсивными и пронизанными страхом, когда второй удар раздаётся в дверь. Знаю — он думает то же, что и я, и несмотря на его попытки сделать вид, что всё в порядке, несмотря на его кажущееся безразличие к тому, что я ему только что сказала, — чувствую: он понимает, что мы имеем дело с чем-то, выходящим за пределы нашего полного понимания.

Я смотрю, как он достаёт оружие одной рукой и широко распахивает дверь другой — пистолет сканирует темноту туда-сюда. Кто бы или что бы ни стучало в дверь — отступило.

— Запри дверь за мной, — шепчет он, не глядя на меня. — Всё будет хорошо — просто делай, что говорю.

Он осторожно шагает в темноту — пистолет вытянут перед ним, прокладывая путь. Удерживая позицию, он движется вперёд с осторожностью и мастерством, которые годы тренировок сделали второй природой. Я запираю дверь на все засовы и цепочки, потом слушаю, как шаги Даниэля удаляются по коридору и в конце концов превращаются в лёгкое постукивание на лестнице.

Держись, говорю я себе. Контролируй нервы.

Голос в голове шепчет: А если он не вернётся?

Иду на кухню. Кроме мерцания свечей — темнота. Жёлтые и оранжевые языки пламени пляшут над восковой кошачьей головой — гипнотически и соблазнительно. Сестра когда-то говорила мне, что ведьмы могут накладывать заклинания, глядя в мигающий свет свечи, и иногда там возникают видения — прошлое и будущее разворачиваются, как кино, если смотреть достаточно долго.

Сестра говорила много безумных вещей.

Кошачья морда начинает таять — воск стекает через миндалевидные глаза и уничтожает усы.

— Джина?

Голос — не в голове. Даже когда разум кажется расколотым, я точно знаю, чей это голос.

Оборачиваюсь. Элли сидит за кухонным столом — нож в руке.

20

Несмотря на страх, я подхожу ближе — пока не вижу её лицо отчётливо. В коже — глубокие порезы, целые куски плоти вырезаны. На столе — лужи алого. Кровь медленно капает с лезвия в её руке.

— Элли. — Её имя вырывается из меня тихим выдохом.

— Я несовершенна, — говорит она через разрушенные губы. — Мохо сказал, что меня нужно переделать, нужно срезать всё уродливое, нечистое. — Она подносит нож к правому глазу и начинает резать веко.

— Элли, прекрати.

Но она не слушает. Свежий кусок плоти падает на стол, закручиваясь лентой. Она улыбается. — Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не