Эндрю Найдерман - Адвокат дьявола

– Протест принимается.

– Прошу прощения, Ваша честь. – Грациозно поклонившись судье, Кевин вновь повернулся к Корнблу. – Вернемся к трем нашим девочкам, мистер Корнбл. Вы попросили каждую из них в отдельности рассказать вам о том, что с ними случилось?

– Я полагал, что так будет проще разобраться в сути дела.

– Уж не хотите ли вы, в таком случае, сказать нам, что, пока одна из них рассказывала, другие две присутствовали при этом? – Кевин изобразил на лице ужас от того, что услышал.

– Да, именно так.

– И вы хотите сказать, это педагогично? Вынуждать одну рассказывать, а других двух выслушивать про такие... непозволительные, должно быть, в вашей школе происшествия?

– Да, но ведь это было внутреннее служебное расследование. Мы должны знать, что происходит с нашими ученицами.

– О, теперь понимаю. У вас, в стенах вашей школы, и прежде случались подобные истории?

– Нет, что вы, никогда. Мы не слыхали ни о чем подобном, – вступился директор за честь школы, зная, что среди публики есть родители. – Именно поэтому нас это так потрясло.

– И вы предупредили девочек, что, если это всплывет наружу, у них могут быть серьезные проблемы?

– Конечно.

– И тем не менее вы склонились к тому, чтобы поверить им, верно?

– Естественно.

– Почему?

– Потому что их рассказ совпадал в деталях. Все трое говорили одно и то же. – Корнбл, по всей видимости, остался доволен собой и своим ответом, однако Кевин тут же перешел в атаку, приближаясь к свидетелю и беспрерывно осыпая его вопросами с нарастающей скоростью, в манере стаккато.

– И они не могли заранее отрепетировать свое выступление?

– Что?

– Разве не могли они собраться перед этим и припомнить свои истории?

– Я... не понимаю, в чем тут суть.

– Разве это не могло случиться?

– Ну, допустим.

– Вы, как учитель и директор, можете подтвердить, что дети в этом возрасте способны лгать. Вам не доводилось с этим сталкиваться?

– Ну, разумеется.

– А с коллективной ложью никогда не встречались? Могут ли ученицы лгать иногда, быть может, даже всем классом, заступаясь за кого-то или чтоб не выдать своих, не получить дополнительного наказания?

– Да, но...

– В этом нет ничего невозможного, не так ли? – Кевин снова пошел в атаку. – Как вы считаете?

– Полагаю, да.

– Полагаете?

– Ну-у... допускаю.

– Допускаете?

– Да.

– Потом вы вызвали к себе мисс Уилсон и выложили ей все эти истории, сразу после разговора с девочками?

– Да, конечно.

– И какова же была ее реакция?

– Она не стала ничего отрицать.

– Вы хотите сказать, она отказалась говорить на подобные темы без адвоката, не так ли?

Корнбл заерзал.

– Разве не так? – настаивал Кевин.

– Именно так она и ответила.

– После чего вы решили дать делу ход, известили школьного надзирателя, а затем начальника полиции и окружного прокурора?

– Да. Таков порядок. Мы следуем указаниям министерства образования, которые предусматривают подобные действия в таких ситуациях.

– И вы отказались от дальнейшего расследования обстоятельств дела, не стали вызывать других учащихся?

– Конечно же, нет. Зачем травмировать детей?

– И, прежде чем мисс Уилсон была официально обвинена в преступлении, вы отстранили ее от работы, так?

– Как я уже говорил...

– Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

– Да.

– Да! – повторил Кевин, словно это было признание вины. Сделав эффектную паузу, он отвернулся от Корнбла, чтобы лучезарно улыбнуться присяжным, а затем вновь обратился к директору.

– Мистер Корнбл, у вас уже были неприятные разговоры с мисс Уилсон? Кажется, что-то насчет оформления класса?

– Да, приходилось делать ей выговор.

– Почему?

– Доска объявлений в кабинете была слишком маленькой и не соответствовала стандартам комитета по образованию.

– Значит, вы критиковали ее как учителя?

– Оформление кабинета – важная часть работы учителя, ее эффективности, – с апломбом заявил Корнбл.

– М-хм, – протянул адвокат, – значит, по-вашему, скажем так... мисс Уилсон не испытывала должного почтения к доскам объявлений.

– Нет.

– Она была, как вы пишете в характеристике, "небрежна"?

– К несчастью, большинство нынешних учителей уже не получают в колледже того образования, что в былые времена.

При этих словах Корнбл позволил себе пренебрежительную усмешку.

Кевин кивнул. Он знал, как выставить на посмешище чванство старого педеля.

– В самом деле, отчего бы другим людям не брать пример с нас? – Риторический вопрос повис в воздухе.

В зале засмеялись. Судья постучал молотком.

– И, потом, кажется, вы критиковали внешний вид мисс Уилсон, не так ли? – продолжил Кевин.

– Думаю, ей следовало одеваться более... консервативно. Вы знаете, в чем она приходила в школу? Джинсы, глубокое декольте, майки с открытым животом и проткнутым, простите...

– Пупком.

– Не желаю об этом говорить!

– Вы считаете это место у человека неприличным?

– Ближе к делу! – подал голос судья.

– Между тем, – продолжал Кевин, тоже несколько возвышая голос, – заведующий кафедрой, непосредственный начальник мисс Уилсон, высоко оценивал ее педагогические способности. В последнем отчете она названа... – он заглянул в бумагу, – "человеком, имеющим ключ к сердцу детей, глубокое понимание их внутреннего мира. Несмотря на любые трудности, она умеет руководить и побуждать детей к добрым и прекрасным поступкам". – Он отложил документ. – Что скажете, господин директор? Прекрасная характеристика, не правда ли?

– Да, но как я уже говорил...

– У меня нет больше вопросов, Ваша честь!

На этой мажорной ноте Кевин прервался и направился обратно к своему столу, с пылающим от гнева лицом: он умел в любую секунду возбуждать в себе это состояние – один из его приемов. Все взоры были прикованы к нему, внимание публики сосредоточилось на адвокате, так искренне переживающем за подзащитную. Краем глаза он заметил, что улыбка сошла с лица элегантного господина в последнем ряду – ее сменило выражение неподдельного гнева. Кевин ощутил необыкновенный подъем, словно бы уже находился на пути к триумфу.

Мириам сидела с убитым видом, чуть не плача. Она вскинула глаза. "Ей стыдно за меня – обожгло его сердце. – Мой Бог, для кого я все это делаю?"

– Мистер Баам, будут еще вопросы к мистеру Корнблу?

– Нет, Ваша честь. Мы хотели бы вызвать для свидетельских показаний Барбару Стенли, Ваша честь, – заявил прокурор округа с некоторой дрожью в голосе.

Кевин обнадеживающе потрепал Лоис Уилсон по руке. Он подходил к самой сути дела и процесса, к удару, после которого обвинение рассыплется как колосс на глиняных ногах, как замок из песка, как чучело из кукурузных початков. Он подбирался к сути. Сейчас он нанесет удар в самое уязвимое место, после чего государственному обвинителю не останется ничего, кроме как признать свое поражение.