Время закрытия и другие истории - Джек Кетчам

Поезд сильно запаздывал - она подумала, не было ли где-то на линии очередной угрозы взрыва - она и так уже пропустила урок танцев, а это был единственный урок, который был ей интересен. Платформа была переполнена и все более переполнялась, в основном детьми, такими же, как она. Слава Богу, уроки закончились, и никто, кроме Элизы, не обращал внимания на то, опаздывает поезд или нет, шум был огромный, с эхом криков, смеха, споров и тому подобного.

Эти двое у колонны не обращали на это внимания. Она сомневалась, что они вообще замечали роящихся вокруг них детей. Тем более опоздание поезда.

Она никогда не видела двух взрослых, которые были бы так... увлечены друг другом.

И это было нехорошо.

Это было ужасно. И это продолжалось и продолжалось.

Им было, вероятно, тридцать или сорок - Элиза не могла сказать точно, но думала, что они моложе ее матери - и женщина была немного выше мужчины, который был почти так же мил для пожилого человека, как она была хороша собой. Или они были бы милы и хороши, если бы их лица постоянно не... рассыпались на мелкие осколки.

Они обнимались и отстранялись, и смотрели друг на друга так, словно пытались запомнить лица друг друга, а затем снова обнимались так крепко, что ей казалось, что это должно было причинять боль; она видела, как пальцы мужчины глубоко впиваются в ее спину. И оба плакали, слезы просто текли по их щекам, и они даже не удосуживались вытирать их, а просто позволяли им течь.

Она видела, как они остановились и улыбнулись друг другу, и эти улыбки были хуже слез. Боже мой, они такие грустные. И улыбки, казалось, снова вызывали слезы, как будто они были одним и тем же, исходящим из одного и того же места. Как будто они не могли остановиться. Как будто она наблюдала за тем, как два сердца разбиваются навсегда.

Она была уже в десяти или пятнадцати футах от них, но вдруг обнаружила, что отступает назад, даже не осознавая это.

Как будто вокруг них было какое-то магнитное поле, которое отталкивало, а не притягивало, как будто пространство отступало, чтобы дать им место, все место, которое им было нужно для исполнения этого ужасного танца.

- Я имела в виду то, что сказала, ты ведь это понимаешь, правда?

Она услышала, как женщина сказала ему это, он кивнул и снова обнял ее, а она не расслышала, что сказала женщина дальше, но они снова заплакали, очень тихо на этот раз, а потом женщина сказала:

- Я просто не могу больше, - и они заплакали громко, зарыдали, обнимая друг друга, их плечи дрожали, и она хотела отвернуться, потому что они могли заметить, что она смотрит на них, но почему-то знала, что они этого не заметят, они ничего не замечают вокруг, кроме друг друга.

Теперь она поняла, что они расстаются. Сначала она подумала, что у них умер ребенок или что-то в этом роде. Я просто не могу больше.

Женщина бросала его, но она не хотела этого, потому что они все еще любили друг друга. И они так сильно любили друг друга - она никогда не видела двух людей, которые были бы так сильно влюблены. Она даже не была уверена, что видела такое в кино.

Так как же можно так поступать? Как можно просто расстаться, если у вас такие чувства друг к другу? Как такое вообще возможно?

Она заметила, что некоторые дети тоже смотрели на них и на некоторое время замолкали. Не так пристально, как Элиза, и в основном это были девочки, но на платформе можно было почувствовать, как это изливалось из этих людей и задевало некоторых детей. С ними происходило что-то, о чем, как ей казалось, знали только взрослые, что-то тайное разыгрывалось на глазах у всех. Что-то, что, как она чувствовала, было важным. И немного пугающим.

Если это и было тем, что означало быть взрослым, то она не хотела иметь с ним ничего общего.

И все же хотела.

Быть так сильно влюбленной? Боже! Настолько влюбленной, что ничего и никто не имеет значения, кроме вас двоих, стоящих вместе там, где вы стоите, не обращая ни на кого внимания, просто крепко обнимаясь и чувствуя что-то, кого-то, так сильно и глубоко. Должно быть, это чудесно.

Должно быть, это ужасно.

Должно быть, и то и другое вместе.

Но как такое возможно?

Когда поезд подъехал с грохотом и дети набились в вагон, а Элиза стояла позади них, вытирая слезы, которые еще больше сбивали ее с толку, женщина отошла немного в сторону и повернулась к окну, прижав руки к грязному мутному стеклу, чтобы посмотреть на него, одиноко стоящего на платформе, и каким-то образом выглядящего меньше без нее. Элиза посмотрела на него, потом на нее и увидела их полные боли улыбки.

Она отложила газету и вымыла руки в раковине. Как обычно, "Санди Таймс" пачкалась типографской краской. Она вернулась к мольберту в гостиной. Обеденный перерыв закончился. Пастель продвигалась.

По крайней мере, у нее было это. Работа.

А чего ты ожидала? - подумала она. Когда дела шли плохо, они, вероятно, должны были пойти еще хуже. Хотя бы на некоторое время.

Она надеялась, что только на некоторое время.

Потому что она впервые в жизни всерьез засомневалась в том, что сможет здесь выжить.

Всякий в этом городе был уязвим, как она полагала. Где бы ты ни был и кем бы ты ни был, Всемирный торговый центр коснулся тебя, так или иначе.

Даже если ты не потерял никого из близких, ты все равно что-то утратил. Она знала, что это тоже часть всего этого.

Она могла увидеть кошку в окне и заплакать.

И расставание с Дэвидом было достаточно плохим при любых обстоятельствах - вернее, все еще было достаточно плохим. Потому что он не мог полностью отпустить ее, и она тоже не могла. Тоскливые ночные электронные письма все еще были слишком частыми между ними.

Я понимаю, что ты не можешь меня видеть, понимаю, что тебе слишком больно продолжать видеть меня, и мне жаль. Но я тоже скучаю по нашим разговорам. Мы всегда разговаривали, даже в самые трудные времена. Электронные письма просто не работают. Я чувствую, что потерял не только возлюбленную, но и друга. Пожалуйста, позвони мне как-нибудь, хорошо? Я хочу вернуть своего