Джонатан Ховард - Йоханнес Кабал. Некромант

— Что ж, тем меньше тебе работы. Я-то здесь при чём?

— Ты при чём? Да ты просто взгляни, Йоханнес. Не хочется мне её оживлять.

Кабал вопросительно посмотрел на брата, взял карандаш и начал разгребать то, что было в банке. Ни костей, ни тряпок. Вместо этого — несколько резиновых предметов, в большинстве своём узнаваемых, иногда — не очень. Кабал заметил небольшой лист латекса, где-то с две дюжины ластиков, пару предметов, которыми он, к своей радости, никогда не пользовался, и несколько других, глядя на которые, он подумал, что иным дизайнерам бывает тяжело объяснить в приличном обществе, над чем конкретно они работают. Из волос — длинный распущенный конский хвост, завязанный на одном конце в узел. Он поднёс его к свету и подивился многообразию цветов. Аналога костям вроде бы не было, но потом Хорст указал на тюбик с силиконовым гелем.

— Вот тебе на, — сказал Йоханнес, чтобы вообще хоть что-нибудь сказать.

Затем пошли вырезки из газет. Скреплённые казначейской скрепкой они представляли собой пёструю коллекцию старых пожелтевших объявлений, рекламирующих корсеты, высокие каблуки и чулки. Далее — страницы, вырезанные из разделов о женском белье в более современных каталогах, фотографии стен в общественных туалетах, покрытых неумелыми рисунками и густо исписанных всякими выдумками, копии чересчур подробных анонимных писем. Кабал закашлялся и убрал предметы обратно в банку.

— Людям такое нравится, ты сам говорил.

— До того, как я увидел вот это. Я сомневаюсь.

— Нет времени сомневаться, — сказал Йоханнес, высыпал содержимое банки на пол и в тот же миг призвал Лейлу.

Кабал вскоре обнаружил, что Лейла — во всех смыслах звезда ярмарки и часто прибегал к её помощи для достижения лучших результатов. Но находиться рядом с ней он не любил. Она определённым образом воздействовала на него, а он не хотел поддаваться влиянию столь низкого уровня.

Ибо Лейла была наилучшим примером, физическим воплощением преступного эротизма: духа подглядывания, того чувства, когда смотришь украдкой вверх, проходя под стремянкой в библиотеке, заляпанных открыток, подавленных желаний, дурманящей безвкусицы, запретного возбуждения. На всём этом в отдельности были сделаны состояния. Собранное в одном теле, нарисованном тысячей миллионов пылких фантазий и увенчанное лицом, которое пришлось бы по вкусу большинству мужчин, да и многим женщинам, это производило без преувеличения сногсшибательный эффект. Мужчины приходили к ней, обнаруживая позднее, что их кое-чего лишили. Лишили достоинства. Самоуважения. В её присутствии сложная дорожная карта среднего интеллекта упрощалась до шоссе с односторонним движением без съездов и поворотов. Всё становилось до опасного просто.

В данный момент всё становилось до опасного просто для Барроу. Он начал смотреть на неё с восхищением. Как вообще можно было подумать, что в ней не было ничего примечательного, когда везде, куда бы ни упал его взгляд — обнаруживались детали: натуралистичные, идеальные, возбуждающие и прямо-таки гипнотизирующие? Высшие мозговые центры Барроу, его Эго и СуперЭго были в курсе, что дела плохи, и колотили в дверь рубки управления его мозгом. К сожалению, гадкий мистер Ид гостей сегодня не принимал, так что Барроу просто сидел, дрожа, обливаясь потом, и едва дыша.

— Вот так, вот так, — приговаривала Лейла, как всегда, одерживая верх.

Она медленно опустилась на колени, сев на него верхом, и взяла его голову в руки. Он слабо ощущал, как её ногти впиваются в кожу на затылке. Откуда у неё ногти? Её руки ведь покрыты латексом.

Супер-Эго Барроу, встав на плечи его Эго, голосило через вентиляцию: «Нам крышка, если ты не сделаешь что-нибудь, олух волосатый! Драться или бежать! Драться или бежать!» Ид естественно не слушал. Просто сидел в капитанском кресле с неприличным возвышением у себя в шортах и как дурак смотрел Лейле в глаза, два колодца колдовского зыбучего песка, из которого мало кто спасся.

Когда её губы разомкнулись, и она наклонилась, чтобы поцеловать его, Барроу не шелохнулся, да он и не мог. Даже когда её рот начал эластично и так изящно растягиваться, он просто сидел себе и ждал, когда она сделает то, что задумала. Даже когда её губы добрались до его переносицы и подбородка, окружая всё, что между ними, он лишь отрешённо подивился — и где только таким трюкам учатся. Так прошло несколько мгновений, пока он вдыхал её дыхание и вспоминал, как ему в семь лет вырывали зуб, усыпив газом. Её язык резвился на его губах, игриво щекотал ноздри.

Затем мощное мышечное сокращение от горла до живота высосало воздух у него из лёгких. Она устала претворять в жизнь людские фантазии, она просто хотела убить кого-нибудь для разнообразия.

Мозг Барроу вернулся в рабочее состояние, хотя и поздновато, чтобы чем-то помочь. Он схватил её за волосы и со всей силы потянул назад, бил её по голове кулаками, силясь хоть как-то ослабить её хватку. Всё тщетно, она в буквальном смысле была дьявольски сильна. Пока он отбивался и вырывался, она не шевелилась, просто смотрела ему в глаза с холодным отстранённым удовлетворением, в ожидании того момента, когда жизнь покинет его. Он чувствовал, что слабеет, в то время как его лёгкие пытались выжать немного жизненной силы из жалких остатков воздуха. Комната становилась всё менее различимой по мере того, как туннельное зрение всё больше и больше ограничивало ему обзор вплоть до полного затмения, потери сознания и смерти. Его кулаки слабо ударялись о её тело. Такое ощущение, что бьёшь по шине — эта мысль показалась ему смешной, но засмеяться он не мог, лишь подумал, будет ли это его последней мыслью, он надеялся, что нет, потому что хотел, чтобы последняя мысль была о Леони и о том, кто за ней присмотрит, когда его не станет, хотя она ведь уже взрослая женщина, и не темновато ли здесь, взрослая женщина и могла бы могла бы могла бы…

Мозг Барроу с сожалением перекрыл все речевые функции и дожидался момента вырубить и всё остальное.

…свежий воздух ценишь только после того, как тебя на целый день заперли на шинном заводе, хотя слабый запах ещё остался, и вообще, на что это ты уставился?

У Барроу помутнело и вновь прояснилось в глазах. Он всё ещё смотрел на Лейлу, а она всё ещё смотрела на него, но что-то изменилось, и глаза Лейлы почему-то выражали смутное разочарование. Вдруг он вспомнил, что она пыталась его убить и ему надо бы продолжать с ней бой. Он оттолкнул её тело, но рука его не встретила сопротивления. Он попробовал похлопать её по лицу и, неожиданно, она позволила ему это сделать, как будто так и надо. Слабое, но благодарное удивление увеличилось в несколько раз, когда он увидел, как её голова отскочила и остановилась на расстоянии в нескольких футах. Он вскрикнул и попятился назад, пока не упёрся в диванчик. Тяжело дыша, он бешено посмотрел вокруг в попытках сориентироваться. Он по-прежнему был в павильоне, по-прежнему на полу. Голова Лейлы лежала неподалёку, в то время как с другой стороны корчилось, до сих пор стоя на коленях, её обезглавленное тело. Позади, чем-то похожим на хлебный нож, невзрачный невысокий человек одной рукой безрезультатно скрёб по бесцветной слизи, которая покрыла почти всю переднюю часть его пиджака.