Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм

Осенью 1866 года на мощеные набережные Санкт-Петербурга опускается тяжелый, сырой балтийский туман, а вместе с ним к берегам Невы причаливает фрегат с датской невестой наследника престола. В залах Зимнего дворца пахнет дорогим воском, духами и застарелым ядом скрытой вражды: старая сановная знать и тайная полиция готовы превратить Аничков двор цесаревича Александра Александровича в послушный, безголосый придаток короны.

Среди шуршания тяжелых шелков великокняжеской свиты появляется скромная тень — фрейлина Аглая Замятина, сирота из тамбовской глуши с опущенным взором и безупречными манерами. Ни блестящие вельможи, ни всесильный шеф жандармов не догадываются, что за кротким девичьим кружевом скрывается чужой, пугающе холодный разум кризисного стратега, знающего наперед цену каждой ошибки на этой шахматной доске...

Стеклоочиститель захлебывался. Дешевая резиновая лента оставляла на лобовом стекле широкую, мутную дугу, сквозь которую вечерняя Москва казалась размытым аквариумом с грязной желтоватой водой. На приборной панели горел индикатор низкого уровня топлива, а из динамика телефона, зажатого между плечом и ухом, сочился голос шефини.

- Диана, милая, ты меня вообще слышишь? - Начальница не повышала тон, что было верным признаком надвигающейся катастрофы. - Пресс-релиз для "Ведомостей" должен был уйти в семнадцать ноль-ноль. Сейчас без пятнадцати семь. Депутат на взводе. Его цитату про пересмотр кадастровой стоимости земли в Новой Москве растащили анонимные каналы, и знаешь, это выглядит будто он лично собирается сносить дачные поселки пенсионеров. Перепиши третий абзац. Убери эту канцелярскую мертвечину. Сделай так, чтобы он выглядел радетелем за народную правду, но без обещаний конкретных льгот. Ты же умеешь. И да, я видела сторис твоего Паши. Он в Сочи с какой-то крашеной дурой из аналитического отдела. Не переживай, ты выше этого. Жду текст через двадцать минут на почте.

Щелчок отбоя ударил по перепонкам острее гудка клаксона.

Диана судорожно вдохнула застоявшийся воздух салона маленькой красной малолитражки. В воздухе пахло дешевым ароматизатором "ванильный бриз", остывшим эспрессо из бумажного стаканчика и бесконечным выгоранием, которое уже плотно въелось в каждую клеточку её тела. Три года в агентстве политического консалтинга приучили ее спать по минимуму, отличать скрытую джинсу в федеральных изданиях по первым трем вводным словам и за пять минут выстраивать оборонительную позицию для чиновника с лицом сытого хряка.

Паша. Боже, какой к черту Паша? Она даже не чувствовала ревности, только тупую, ноющую до тошноты пустоту под ребрами. Четыре года отношений разбились не о скандал, а о ее неспособность вовремя прийти на ужин, потому что у клиента горел медийный щит.

- Сделай радетелем... без обещаний льгот... - Пробормотала она пересохшими губами, вдавливая педаль газа на перекрестке.

Дворник дернулся и замер в вертикальном положении. Водный поток мгновенно залил стекло. Светофор впереди мигнул желтым, но Диана опустила глаза на экран смартфона, лежавшего на коленях, пытаясь пальцем смахнуть всплывающее уведомление корпоративной почты.

Вспышка дальнего света была не белой. Она ударила по сетчатке ослепительным, раскаленным магнием. Слева, рассекая морось, несся тяжелый внедорожник. Глухой вой чужих тормозов слился с отчаянным писком ее клаксона, металл двери водителя смялся внутрь салона с сухим треском разрываемой консервной банки, и мир Дианы вывернуло наизнанку.

Не было ни тоннеля, ни голосов предков. Был мгновенный, парализующий хруст костей, огненный толчок в висок и темнота.

Темнота длилась ровно полсекунды. А затем Диана вдохнула.

Легкие обожгло не удушливой гарью сработавшей подушки безопасности, а ледяным, нестерпимо едким воздухом, густо замешанным на угольном угаре, конском навозе, сырой мокрой шерсти и паровозном дегте.

Она не лежала. Она шла.

Ноги двигались сами по себе, причем с нелепой, чудовищной тяжестью: колени путались в бесконечных, шуршащих и бьющих по щиколоткам жестких юбках. Грудь была стиснута так, словно на ребра наложили стальной бандаж, перекрывающий кислород на две трети вдоха. В правой руке вместо тонкого пластикового корпуса айфона оказалась зажата ручка тяжелого саквояжа из тисненой парусины, обшитой темной воловьей кожей.

- Господи Исусе, да переступай же живее, Аглая! - Над самым ухом прогремел густой, одышливый бас, пахнущий дешевым табаком-махоркой и мятным леденцом. - Под ноги гляди, подол-то подбери! Не в Ольшанке своей, грязь столичная, сапоги враз сгубишь!

Глаза слезились от дыма. Вокруг царил оглушительный механический рев, лишенный привычного электрического гула.

Она стояла под гигантским полукруглым навесом вокзального дебаркадера. Клепаные железные своды, закопченные паровозным дымом, казалось, уходили под самое серое, набухшее снегом небо. Слева, отдуваясь тяжелыми белыми клубами пара, шипел циклопический черный локомотив с непомерно широкой конической трубой и начищенными медными поручнями.

Вдоль состава суетилась пестрая, невероятная толпа. Бородатые мужики в подпоясанных кушаками суконных армяках тащили на плечах кованые сундуки; господа в долгополых суконных пальто с бобровыми воротниками и высоких блестящих цилиндрах опирались на трости; дамы, похожие на покачивающиеся колокола из-за необъятных кринолинов, придерживали кружевные вуалетки.

"Бред. Кома. Черепно-мозговая травма, клиническая смерть, палата реанимации Склифа", - Мозг пиарщицы сработал на автоматическом анализе фактуры.

Но холод был слишком настоящим. Пальцы в тонкой лайковой перчатке с мелким перламутровым рядом пуговиц мерзли по-настоящему. И ребра, стянутые китовым усом, болели совершенно отчетливо.

Рядом, мелко семеня и охая на каждом шагу, бежала грузная женщина лет сорока пяти. На ней был темно-лиловый бархатный салоп, отороченный вытертым беличьим мехом, и нелепо съехавший на затылок капор с пыльными шелковыми незабудками. В руке женщина сжимала флакончик темного стекла и непрерывно прикладывала к носу платок, от которого за версту разило уксусом и нашатырем.

- Платон Фомич, батюшка, ради Христа, не беги ты так! - Причитала женщина, хватая за локоть впереди идущего мужчину. - Сердце зашлось, мочи нет! И дым этот окаянный... Говорила я, надобно было в Твери переждать, а ты всё "опоздаем, братец осерчает, место отнимет"... Аглаюшка, милая, держись за маменьку, не потеряйся в сброде этом! Гляди, вон карманники, вишь, глазищами-то зыркают!

Мужчина впереди, плотный, коренастый, с багровым от натуги загривком, торчащим из-под каракулевого воротника партикулярного сюртука, резко обернулся. Лицо его, круглое, с обвислыми щеками, седеющими подусниками и мелкими водянистыми глазками, выражало ту смесь панического страха и домашнего тиранства, которую Диана сотни раз видела у региональных чиновников средней руки перед проверкой из Счетной палаты.

"Городничий" - обожгла мысль. - "Натуральный Сквозник-Дмухановский, только без Андреевской ленты".

- Молчи, Прасковья Игнатьевна! - Прошипел "городничий",