Рыцарь-ворон (СИ) - Диана Крымская

– Разве, сир? – удивилась Эдель. – Мне помнится, – простите мою дерзость, – что и вы, и ее величество говорили о том, что выбор предоставлен мне, и что я могу выбрать достойного. И, положа руку на сердце, разве не любой из дравшихся сегодня был достоин стать моим избранником?

– Хм. Да, действительно, мы говорили это... Что ж. Вы выбрали себе супруга, мадам Карлайл, и завтра в полдень предстанете с ним перед алтарем. Да будет так. Поздравляю, граф де Турнель.

И, едва кивнув головой графу, король, весьма недовольный, вернулся в ложу к своей жене, которая не скрывала ярости и шипела оттуда, как разъяренная кошка.

Свадебный пир был в самом разгаре. Гости были все уже навеселе; кубки, вначале исправно поднимавшиеся за новобрачных, давно уже опорожнялись безо всяких здравиц; придворные менестрели охрипли, устав воспевать прошедшее ристалище, доблесть и храбрость сражавшихся на нем рыцарей, славных победителей (а ими были признаны все-таки, после расследования, двое – и Турнель, и Буажи) и красоту королевы турнира.

Сидя на помосте между королем и тем, кто отныне стал ее мужем перед богом и людьми, Эдель боялась смотреть на супруга и почти не поднимала глаз. По правде говоря, она надеялась, что он оправдает свою репутацию пьяницы. Предстоящая брачная ночь страшила ее. Если бы он напился до бесчувствия... Но де Турнель, хоть и выпил изрядно, пьяным не выглядел. Руки его не дрожали, взгляд оставался ясен.Эдель он почти не говорил, за исключением пары коротких вопросов о ее предпочтениях в еде и винах. Ни изысканных комплиментов, ни куртуазной беседы. Она, однако, была лишь рада этому. Она страшилась этого человека... и жалела о решении отдать ему свою руку. Филипп де Буажи, – который сидел здесь же, на возвышении, по левую руку от короля и по правую от королевы, как второй победитель турнира, – казался ей сейчас куда менее опасным.

...В церкви, где венчались Эдель и де Турнель, только и было разговоров, что о подпруге лошади последнего, которая, действительно, оказалась перерезанной. И о том, что паж графа, уличенный в этом преступлении, был найден на конюшне с кинжалом в груди; и о том, что де Турнель не собирался скрывать, что это дело его рук, заявив во всеуслышание, что сам расправился с негодяем, предавшим его.

Юноша, – совсем молоденький, шестнадцатилетний паренек, – по слухам, так и не признался, подкупил ли его кто на столь подлое дело, или он сам, по каким-то причинам, решился на это. Пажа особо не жалели; но все же такое наказание сочли чересчур суровым. Эдель же пришла в ужас, услышав все это. Она и представить себе не могла, что ее муж окажется таким жестоким. Она сама бы вынесла всё; но мысль о том, что и с Диком он будет так же беспощаден, леденила душу.

Она собралась с духом и все же бросила на него быстрый взгляд. Он не был таким красавцем, как герцог де Буажи; и все же не было в нем и ничего отталкивающего. Следы невоздержанных возлияний и неизвестной ужасной болезни еще не оставили на нем свой след. Обыкновенное мужское лицо: жесткие черты, крупный нос, густые брови, четко очерченные скулы с выступающими желваками. Он не носил, вопреки норманнскому обычаю, бороды, – так же, как и де Буажи. Густая седина в черных волосах, глубоко запавшие глаза, горькие складки у крепко сжатого рта и тонкие, но заметные продольные морщины на высоком лбу говорили о какой-то затаенной боли или перенесенных страданиях.

Нет, он не выглядел таким уж злодеем. Мрачным, неразговорчивым, грозным – да. Но не жестоким. Лучше б Эдель не слышала ничего про того пажа... Она невольно вспомнила, что, кажется, видела этого несчастного на ристалище. Пажей там, у шатра де Турнеля, было двое; они стояли рядом и, когда после первой схватки рыцарь подъехал к ним, один из них помог ему спешиться и проверил сбрую и седло, а второй в это время вынес целое копье, взамен переломленного. Первый был, помнится, тоненький как тростинка и черненький; второй же – светловолосый и крупный юноша с бледным лицом. Кого же убил граф? О Боже, прости несчастному все его грехи... И все же, накануне своей свадьбы пойти на убийство – какое злодейство!..

Ниже помоста располагались столы для менее привилегированной знати. За одним, самым дальним, находился Лайонел, но Эдель со своего места даже не видела его. За ближайшим же к королевскому помосту столом сидели двое неудачливых женихов Эдель – Обри д’Эпернон и Клод д’Антраг. Монасье не смог присоединиться к пирующим: он сломал обе ноги.

Аквитанский рыцарь тоже был тяжело ранен, но явился на торжество, превозмогая боль. Он привлекал всеобщее внимание, и Эдель тоже несколько раз посматривала на него с сочувствием. Пол-лица молодого человека было обмотано тряпками, сквозь которые кое-где уже сочилась кровь. Ни есть, ни пить он не мог, и просто сидел, неподвижно уставившись в одну точку единственным глазом.

– Ах, несчастный Антраг, – услышала Эдель голос королевы, – та была уже сильно пьяна. – Вы только посмотрите, Филипп, что вы сделали с ним!

– Роковая случайность, ваше величество, – спокойно отвечал де Буажи.

– Как бы бедняжка не умер от голода или жажды, – и королева с удовольствием отхлебнула из своего кубка. Де Буажи что-то негромко сказал ей, и она глупо захихикала.

Муж вдруг резко встал, заставив Эдель вздрогнуть. Широким шагом он спустился с помоста и направился к месту, где сидел Клод. Сев рядом с ним на скамью, граф де Турнель начал что-то говорить аквитанцу; на лице его появилось незнакомое доселе Эдель выражение дружеского расположения. Что бы он ни говорил, слова его, по-видимому, возымели действие; Антраг медленно встал, оперся на плечо графа, и тот повел его к выходу из залы.

– Боже, как же скучны свадьбы, где невеста не невинна! – воскликнула королева, следя за ними недовольным взглядом. – Ни шуток, ни смешных песенок, ни веселого провожания молодых до спальни...

– Любовь моя, черт побери, вы правы! – ответил король. – Но, с другой стороны, новоиспеченная графиня де Турнель так давно и так недолго была замужем, что, можно сказать, она почти девственница.

– «Почти»! – фыркнула его жена. – Государь, какой же вы шутник!

Эдель, которой и так кусок не лез в горло, ощутила, что ее начинает мутить от страха. Если б его величество знал, насколько он недалек от истины...

– Пусть нельзя повеселиться над