Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
– У нас все комсомольцы. Но я – нет. Я верующая, верю в Бога, а таких в комсомол не принимают.
– Какая вы у меня умница.
– Вот такая, какая есть…
Отто так ударил смычком по струнам, что они застонали как живые и опустил скрипку, вытирая крупный пот на лбу и весело что-то говоря другу.
– Что он сказал? – спросила Марина.
– Он говорит, что ему кажется очень кстати было бы сыграть три любовных сонета Петрарки Ференца Листа, ему кажется, что он присутствует при рождении большой, чистой, божественной любви. Я сказал, чтобы он сыграл Листа.
Марина благодарно улыбнулась ему, слегка пожала его руку, лежавшую в ее руке у нее на колене и ласково убрала ее.
После сонетов Петрарки Отто вдохновенно играл романсы Франца Шуберта, полонезы, вальсы и скерцо Шопена и в заключение заиграл опять Брамса "Немецкий реквием".
– Генух, Отто!
И обратившись к Марине, пояснил:
– Друг играет "Немецкий реквием" Брамса. Я сказал: довольно, хватит. Похоронные марши лично нам играть пока рано. Успеем, наиграемся. Наступление наших армий под Москвой захлебывается. Вот-вот начнется их полный разгром. Восточная компания фюрера потерпит полное фиаско. Вот тогда и сыграет Отто немецкий реквием.
Отто положил скрипку, подошел к столу, налил и выпил ромку коньяка. То же сделал и Вилли. Марина с матерью по настоянию Вилли выпили по рюмке солнечного поцелуя.
– А теперь – сюрприз, – весело сказал Вилли, – вам споет фон Вайс.
И к великому изумлению Марины и матери запел сильным лирическим тенором русскую народную песню "Тонкая рябина". Пел проникновенно, душевно, местами дрожащим рыдающим голосом.
Мать беззвучно плакала, поднося к глазам расшитый пивниками рушник. Отто дымил сигаретой, довольный произведенным своей игрой впечатлением и совершенно не понимая слов, восхищался мелодией и голосом своего друга. А Марина, не отрывая завороженного взгляда от поющего, думала: "Боже мой! Как он поет! Душу рвет на части! А какой голос! Чистый, звонкий как серебряный родничок льется, переливается совершенно свободно, без малейшего напряжения. Человек, который может так петь, не может быть плохим человеком…"
И когда Вилли спел до конца "Рябину" спросила удивленно:
– Где вы узнали эту песню? Песню вечной разлуки, песню-тоску?
Вилли усмехнулся, довольный тем, что удивил милых русских женщин.
– А вот узнал. Это было в первые дни войны в Белоруссии. Наша колонна остановилась на ночлег в каком-то глухом селе, даже, наверное, хуторе. Дворов тридцать не больше. Был тихий, тихий вечер. Монотонно и глухо шумел черный страшный лес, вплотную подступивший к хатам. Только далеко-далеко глухо погромыхивало, словно надвигалась гроза. Но чистое небо было усыпано звездами и над лесом бочком висел золотой серпик ущербного месяца. Я, расстелив на траву шинель, лежал у своей машины "оппель-адмирал", закинув руки на затылок и бездумно смотрел на низкое черно-бархатное небо, на мерцание звезд, вспоминал знаменитые строки великого русского поэта: " Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут…" И вдруг где-то совсем рядом, по-видимому в саду запели в четыре сочных и грудных женских голоса. Я весь превратился в слух. Песня вскоре оборвалась. Несколько минут до меня доносились неясные голоса и вдруг в тишину вплелась песня "Тонкая рябина". Я слушал это чудесное пение, затаив дыхание, в моем воображении возникали дивные образы, мне стало невыносимо тоскливо и до боли, до слез жаль чего-то, сердце мое беззвучно плакало, а песня лилась, лилась в темное, безучастное, равнодушное ко всему небо, и жаловалась, жаловалась кому-то.
Но нельзя рябине
К дубу перебраться,
Видно сиротине
Век одной склоняться…
Я при свете фонарика записал слова в свою записную книжку, а мелодию запомнил сразу же и на всю жизнь. С тех пор я часто пел эту песню в минуты сжимающей сердце тоски, в минуты горьких раздумий о своей судьбе и судьбе переносящих нечеловеческие страдания русских женщин.
Пока Вилли рассказывал Марине эту историю майор несколько раз пытался заговорить с Екатериной Павловной, но после каждой его фразы она пугливо таращила на него глаза, пожимала плечами и уходила на кухню. Скоро все утомились от обильного ужина, коньяку, зоненкосте и музыки, майор стал часто зевать, закатывать под лоб и смыкать свои бараньи глаза, Екатерина Павловна постелила ему чистую постель на своей кровати, уложила спать Вилли, простившись с матерью и Мариной, ушел в свою комнату, мать легла вместе с дочерью в светлице. Обняв дочь и жарко прижавшись к ней, мать горячо зашептала ей в самое ухо.
– Доченька, ты думаешь, что он зря спел тебе эту песню с тонкой рябине? Ой, доченька, не зря. Он предсказал тебе твою горькую судьбинушку: век одной склоняться. Ой, доченька, доченька, великое горе принесет тебе эта любовь.
– Мама, не мучай ты ни себя, ни меня, не терзай мое сердце, мне и без того горько. Будь, что будет. Чему быть – тому не миновать. Знать судьба моя такая, а люблю я его – вот и все. Настоящая-то любовь, умные люди говорят один раз в жизни бывает, вот и меня одарила. Ведь любовь-то от Бога, а разве поле Божьей противятся?
– Ты ему об этом еще ничего не говорила?
– Да что ты, мамушка, разве девушки первыми говорят об этом? Он умный, чувствительный, он в моих взорах прочитал, что полюбила я его.
– Ой, доченька, доченька, ладно, спи, мое дитятко бесталанное…
А через плетень в большой старой хате соседка Ганна не спала всю ночь. Легла она рано на печи, чуть теплой. Утром Ганна протопила ее кучкой кизяка, укрылась до подбородка старым рядном. И чудились Ганне волшебные звуки скрипки и глухие удары бубна.
– Свят, свят, свят, – шептала она, прислушиваясь к дивным звукам, – откуда в такую черную ночь может взяться скрипка? Це, мабуть, ветер высвистывает в дымаре свои бесовские посвисты.
Жутко было Ганне одной в большой старой хате. И звуки скрипки не исчезали. Вспомнились Ганне сельские посиделки-вечорницы. Как наяву увидела она карезкого красивого парубка в доброй суконной свитке и сапогах со скрипом, своего Степу и себя юной, резвой, семнадцатилетней дивчиной с черной как эта ночь косой