День герцогини - Сара Маклейн

Маркиз отвесил глубокий поклон.

— Благодарю вас, мисс…

Он осёкся, и Хейвен вдруг подумал, что, возможно, друг не так уж плох, как ему казалось. По крайней мере, если сумеет узнать имя девушки.

Её лицо озарила широкая, обезоруживающая улыбка, и Малкольм ощутил её тепло, словно солнечные лучи.

— Какая неожиданность! Похоже, вы тоже не знаете, кто я такая.

Он моргнул.

— А должны?

— Нет, — парировала она. — В конце концов, я ведь не Небеса…

И всё же, чёрт возьми, она и впрямь казалась ему самим раем.

Но незнакомка уже взялась за дверную ручку. Она собиралась уйти. Оставить его.

— Стойте! — вырвалось у него, и он возненавидел отчаяние, прозвучавшее в собственном голосе.

Он почти физически ощутил, как Мейуэзер резко повернул голову, чтобы посмотреть на него, но теперь Хейвену было совершенно всё равно. Потому что она остановилась. А это было единственное, что имело значение.

— Вы не можете уйти, не назвав нам своего имени.

В свете свечей её глаза сверкнули.

— О, ещё как могу.

— Вы ошибаетесь, — настаивал он. — Иначе как бедняге Мейуэзеру отыскать вас, если с Элоизой всё пойдёт наперекосяк?

— С Хелен, — вмешался Мейуэзер.

Хейвен отмахнулся.

— Да-да. Она, должно быть, прелестная женщина. Слишком хороша для этого недоумка. Ему понадобится ваш совет, если он хочет её удержать.

— Прошу прощения?! — возмутился маркиз, но это уже не имело значения.

Потому что незнакомка рассмеялась — звонко, смело, прекрасно, — и Малкольму захотелось лишь одного: купаться в звуках её смеха, согреваться его теплом.

Вместо этого он одарил её своей самой обворожительной улыбкой и произнёс:

— Давайте начнём знакомство заново. Я Малкольм.

Он и сам не мог объяснить, зачем назвал ей своё имя. Уже двадцать лет никто не обращался к нему так.

Она приподняла брови.

— Не понимаю, почему вы решили, будто меня должно интересовать ваше имя, ваша светлость. Я ведь женщина, а значит, уже располагаю всей необходимой информацией о вашей персоне.

Последние слова она произнесла благоговейным шёпотом:

— Вы герцог!

Насмешка вернулась, и ему это нравилось. Эта женщина была поразительной.

— Тем не менее принято, чтобы женщины представлялись мужчинам, которых намерены поймать в свои сети.

Она склонила голову набок.

— Признаюсь, я не всегда вращалась в столь высоких кругах, но почти уверена, что представляться двум незнакомым мужчинам на пустынном балконе не принято.

— Мы вовсе не незнакомцы, — возразил он. — Ну, может быть, Мейуэзер и впрямь немного странный. Учитывая его одержимость Эстер…

— Хелен! — снова вмешался маркиз, вызвав у красавицы ещё одну лёгкую улыбку.

— Похоже, имена друг друга нас обоих интересуют примерно одинаково, — заметила она.

— Если пожелаете, я запомню о ней всё, что угодно, — ответил он. — Мейуэзер, расскажи мне что-нибудь ещё о своей Хелен.

— У неё есть кошки.

Хейвен повернулся к другу.

— Кошки? Во множественном числе?

Мейуэзер кивнул.

— Шесть штук.

— Господи боже. Такое я вряд ли забуду.

— Я люблю кошек, — сказала красавица. — Они умны, и рядом с ними чувствуешь себя спокойно.

Мейуэзер улыбнулся.

— Хелен тоже их любит.

Она улыбнулась ему в ответ.

— Она, должно быть, замечательная женщина.

— Так и есть. Более того…

Нет. Только не снова о Хелен.

— Более того, тебе следует пойти к ней и самому ей об этом сказать, — перебил Хейвен, ухватившись за музыку, доносившуюся из бального зала на уединённый балкон. Уцепившись за неё, как за спасательный круг. — И потанцевать с ней. Женщины любят танцы.

В глазах красавицы мелькнуло веселье, когда он продолжил:

— Иди, Мейуэзер.

Впервые в жизни маркиз Мейуэзер понял, что такое скрытый смысл слов.

Наконец он оставил их вдвоём.

Хейвен остался с незнакомкой в объятиях темноты и ночной прохлады, но каким-то образом рядом с ней ему было тепло, словно от солнечных лучей.

Он направился к ней, желая лишь одного — оказаться ближе.

— Вы замёрзли?

Он понизил голос, надеясь соблазнить её так же, как она соблазнила его. Заставить желать его с той же силой, с какой он желал её.

Но больше всего на свете он хотел, чтобы она осталась.

Она сглотнула, и он заметил, как дрогнуло её горло. Во рту у него пересохло от желания прижаться к этому месту губами, почувствовать, так ли стремительно бьётся её пульс, как его собственный. Вкусить её кожу — солоноватую и сладкую.

Когда он поднял глаза к её лицу, ему показалось, что она могла бы позволить ему это. Что она тоже не осталась равнодушной.

— Мне пора уходить, — прошептала она.

Мысль о том, что она уйдёт, что он, возможно, больше никогда её не увидит, никогда не узнает, кто она такая… пробуждала в нём чувства, которые ему совершенно не нравились.

Поэтому он тихо спросил:

— Правда?

Она склонила голову.

— Правда ли я люблю танцевать?

— Да.

— Вообще-то, люблю.

— Хотите потанцевать? Со мной?

Она улыбнулась, и сверкнули безупречно белые зубы. Разумеется, даже зубы у неё были идеальными. В ней всё было идеальным.

— Мы не можем танцевать. Нас ведь не представили друг другу.

— Тогда потанцуйте со мной здесь. Тайком.

— Нет.

Это была игра. Он чувствовал её всем телом, в том, как перехватывало дыхание от каждого слова.

— Почему?

— Если нас увидят, это может меня погубить.

Он шагнул ближе — настолько, что мог бы заключить её в объятия.

— Я никогда вас не погублю.

Это должно было прозвучать как флирт. Как пустая, легкомысленная фраза, которую мужчины бросают женщинам, заманивая их в опасность.

Но это был не флирт.

Это было обещание.

И, более того, правда. Он никогда не погубит её. Ведь если он женится на ней, это уже не будет падением.

Малкольм замер.

Господи.

Он женится на ней.

Он собирается жениться на этой женщине.

Это открытие должно было повергнуть его в ужас. Всего десять минут назад он поносил сам институт брака, уверяя, что все женщины — расчётливые охотницы, а мужчины, верящие в обратное, лишены здравого смысла.

Но теперь его охватил вовсе не ужас.

Он испытывал нечто совершенно иное.

Нечто похожее на радость. На надежду.

И, осознав это, он всё-таки притянул её к себе — женщину, имени которой до сих пор не знал.

Она тихо ахнула, и он упивался этим звуком, в котором слышалось то же изумление, какое испытывал сам, впервые обнимая женщину, предназначенную ему судьбой.

Они начали двигаться под музыку — тихую, доносившуюся издалека, словно она окутывала их покровом тайны.

— Кажется, я отказывалась танцевать, герцог.

— Малкольм, — прошептал он ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, услышав его имя. — Скажите это ещё раз, теперь, когда вы в моих объятиях.