Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Мне нужно было увидеть комнату. Мне нужны были факты.

Когда пристав начал отдавать распоряжения, чтобы тело перенесли, а комнату опечатали, я, воспользовавшись суматохой, проскользнула внутрь под видом того, что нужно собрать разбросанное белье.

— Эй, ты! — рявкнул помощник пристава. — Ничего не трогать!

— Я только полотенца заберу, барин, кровищи-то сколько, пол испортится, — запричитала я, включая режим «глупой бабы».

Пока они отвлеклись, я быстро осмотрела место.

Во-первых, кинжал. Он вошел под углом снизу вверх. Морозов был высоким, Волков еще выше. Если бы они стояли лицом к лицу, удар пришелся бы прямо или сверху вниз. Удар снизу характерен для человека ростом ниже жертвы. Или если жертва сидела. Но стул перевернут *назад*, как будто он вскочил.

Во-вторых, бумаги. Они были разбросаны *поверх* лужи крови. Значит, их расшвыряли уже после убийства, чтобы имитировать обыск. Если бы убийца искал векселя, он бы сначала рылся в бумагах, а потом убил, или убил и искал. Кровь была бы *на* бумагах, а не под ними.

В-третьих... Я подошла к окну, у которого стоял Волков. Оно было закрыто на шпингалет. Но на подоконнике, с внутренней стороны, я заметила крохотный комочек грязи. Рыжей глины.

Я скосила глаза вниз, на свои башмаки. У нас во дворе чернозем. Глина была только в одном месте — в оранжерее, где пересаживали экзотические пальмы.

И самое главное. Запах. Сквозь металлический запах крови пробивался едва уловимый аромат. Сладковатый, приторный. Не мужской парфюм и не запах тела. Это пахло ванилью и дорогим табаком. Табак — понятно, купец курил. Но ваниль?

— А ну пошла вон! — гаркнул пристав, заметив меня.

Я покорно поклонилась и выскочила из комнаты, пряча дрожащие руки под фартуком. Пазл складывался.

* * *

Волкова заперли в его кабинете. У дверей поставили дюжего детину из местных жандармов. Все слуги попрятались по норам, обсуждая скорую каторгу для барина.

Я знала, что должна делать.

Я приготовила крепкий чай, положила на поднос немного еды и направилась к кабинету.

— Не велено, — буркнул охранник, преграждая путь алебардой.

— Барин с утра не ели, — сказала я твердо, глядя ему в глаза. — Ты хочешь, чтобы князь от голода помер до суда? Потом сам отвечать будешь? Или думаешь, он тебя потом не найдет, если оправдают? А его оправдают, уж поверь.

Упоминание о возможном оправдании и мести Волкова заставило жандарма стушеваться. Страх перед дворянами вбит в этих людей на генетическом уровне.

— Ладно, — буркнул он, отпирая дверь. — Только быстро. Поставила и вышла.

Я вошла.

В кабинете царил полумрак. Горела лишь одна свеча на столе. Волков сидел в кресле, откинув голову назад и закрыв глаза. Рядом стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Он выглядел... сломленным? Нет. Он выглядел как человек, который устал бороться с миром, который так отчаянно хочет его уничтожить.

Я тихо поставила поднос на стол. Звон фарфора заставил его открыть глаза. Темные, бездонные омуты, в которых сейчас плескалась боль пополам с яростью.

— Я не звал тебя, Арина, — хрипло произнес он. — Уходи. Здесь теперь опасно находиться. Завтра меня увезут в острог. Тебе лучше держаться от меня подальше.

— Вы не убивали его, — сказала я. Это был не вопрос.

Он усмехнулся, горько и криво.

— Какая разница? Все улики против меня. Мотив, орудие, возможность. Пристав уже пишет рапорт. Меня сошлют на каторгу, имение продадут с молотка, Морозовы получат свои деньги, а моя дорогая супруга... — он запнулся, — Софья наконец-то станет свободной вдовой.

— Это была инсценировка, — я подошла ближе, игнорируя его приказ. — И я могу это доказать.

Волков выпрямился, его взгляд сфокусировался на мне. В нем проснулся интерес. Тот самый, хищный интерес, который я видела на ярмарке.

— О чем ты говоришь, девочка?

— Послушайте меня, Александр Николаевич, — я впервые назвала его по имени-отчеству, отбросив холопское подобострастие. Мой голос звучал твердо, как на совете директоров. — Первое: удар нанесен снизу вверх. Вы выше Морозова на голову. Вам пришлось бы присесть, чтобы так ударить. Это неудобно и нелогично в порыве ярости.

Он нахмурился, обдумывая мои слова.

— Второе, — продолжила я, загибая пальцы. — Бумаги разбросаны поверх крови. Значит, убийца сначала сделал дело, а потом устроил беспорядок, имитируя поиск векселей. Это хладнокровный расчет, а не спонтанная драка.

Волков встал. Он медленно подошел ко мне, возвышаясь надо мной, как скала. От него пахло коньяком, грозой и опасностью.

— Продолжай, — тихо приказал он.

— Третье. Глина. На подоконнике рыжая глина. Окно было закрыто изнутри, но глина свежая. Кто-то был в комнате до убийства или спрятался там. Такая глина есть только в оранжерее.

Глаза Волкова сузились.

— Оранжерея... — прошептал он. — Управляющий. Он занимается пересадкой.

— И последнее, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Запах. В комнате пахло ванилью. Я знаю этот запах. Это табак, который курит ваш управляющий, Карл Иванович. Он смешивает его сам.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу и как тяжело дышит князь.

— Ты... — он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не крепостную девку, не миловидную игрушку, а равную. — Кто ты такая, Арина? Откуда у тебя этот ум? Эта наблюдательность? Крестьянки не рассуждают как следователи сыскной полиции.

— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — Нужно выживать.

— Карл... — Волков сжал кулаки. — Он вел дела с Морозовым за моей спиной. Я подозревал воровство, но не думал, что они зайдут так далеко. Убить кредитора, подставить меня, чтобы завладеть имением через подставных лиц при распродаже... Гениально. И мерзко.

— У вас есть время до утра, — сказала я. — Следователь приедет к полудню. Если мы найдем векселя у управляющего или одежду в глине и крови...

— Мы? — перебил он меня. В его голосе появилась странная интонация. Вибрирующая, низкая.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!». Но другой инстинкт, древний и женский, пригвоздил меня к месту.

— Ты спасаешь меня, — прошептал он, протягивая руку и касаясь моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми, но прикосновение — на удивление нежным. — Зачем? Я не был добр к тебе. Я купил тебя, как вещь. Я обращался с тобой, как с прислугой.

— Я не люблю несправедливость, — мой голос дрогнул. — И... я не хочу, чтобы вы погибли.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Воздух между нами наэлектризовался, стал плотным, как перед грозой. Все условности, все социальные барьеры, разделяющие князя и крестьянку, рухнули в этот