Имя Твоё - Ася Богданович

Я подумал, что всё это — невероятная удача или божественное провидение. Но раскрывать карты сразу было бы глупо.

Я тихо отошёл на несколько шагов, давая им время опомниться, а затем, нарочито громко чеканя сапогами по бетонному полу, направился к кабинету. Голоса за дверью мгновенно стихли, будто их перерезали.

Подойдя, я твёрдо постучал костяшками пальцев в дерево.

— Войдите! — прозвучал из-за двери голос Гаудера, попытка казаться спокойным выдавала его с головой.

— Добрый вечер, герр Гаудер. Эмма, — я вежливо кивнул в сторону жены коменданта, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рад видеть вас. Надеюсь, вы не промокли на вчерашней прогулке? Я волновался за вас.

Фрау Гаудер стояла передо мной с неестественной улыбкой, которая не могла скрыть её нервозное состояние. Её лицо пылало, а дыхание сбивалось, было заметно, что она только что пережила бурю эмоций.

— О, Герхард, не придавайте этому значения! — воскликнула она с преувеличенной лёгкостью, поправляя рукав. — Осенний ливень — это же прекрасно. Он смывает все ненужные мысли, знаете ли, которые только и ждут, чтобы потревожить.

Я внимательно посмотрел на её дрожащие губы и немного влажные глаза.

— Не знал, что дождь обладает таким целебным свойством, — усмехнулся я. — На фронте, чтобы прогнать дурные мысли, солдаты предпочитают другую жидкость. Не ту, что льётся с небес.

Гаудер фыркнул, его пальцы нервно постукивали по столу:

— Не могу выносить эти разговоры двух псевдофилософов. Я вас не вызывал, герр Рихтер. У вас какое-то дело? — Он пристально вглядывался в меня, пытаясь найти подвох в моём неожиданном визите. Было ясно: он совершенно забыл про отчёт.

— Я, собственно, не к вам, — сделал я беззаботный жест. — Мне нужна ваша канцелярия, но там уже никого нет. Мне, как всегда, нужно отправить отчёт в Берлин. Не будете ли вы столь любезны...

— Ах, да, Герхард! — он с облегчением провёл платком по лицу, смахивая капли пота. — Я совсем забыл об этом.

Но его взгляд, быстрый и вкрадчивый, снова скользнул по моему лицу. Он всё ещё сомневался, слышал ли я их разговор. И был прав — обрывка фразы хватило бы, чтобы понять: здесь пахло не просто малодушием, а настоящей досрочной капитуляцией.

Гаудер был похож на взъерошенного петуха, готового к драке. Его фуражка лежала брошенной на столе, а седеющие волосы беспорядочно торчали, будто он только что взъерошил их в отчаянии. Мундир, обычно сидевший на нём безупречно, теперь странно морщился на талии, создавая нелепый вид.

Крупные капли пота продолжали выступать на его лбу, несмотря на прохладу в кабинете. Он снова и снова вытирал их смятым платком, оставляя на коже красные полосы нервного трения.

— Но это хорошо, что вы пришли. Я планировал вызвать вас завтра, ну, сегодня даже лучше… Нам нужно поговорить, герр Рихтер, — выдавил он наконец. Затем резко повернулся к жене: — Эмма, ты, наверное, устала сидеть в этой пыльной комендатуре. Иди домой, отдохни перед вечером. Переоденься.

Он сделал паузу и с фальшивой бодростью добавил, подмигивая мне:

— Сегодня для офицеров будут показывать фильм.

«Если опять станут крутить "Великую любовь", меня просто стошнит», — мелькнуло у меня в голове.

Эмма на мгновение замерла — я видел, как в её глазах вспыхнуло разочарование. Она явно мечтала остаться и посмотреть, как Гаудер разберёт меня по косточкам за связь с русской. Но комендант был слишком опытен, чтобы совершать подобные ошибки. Устраивать разнос в присутствии жены значило унижать самого себя и показывать, что им руководит каприз мадам.

Она вышла, не удостоив меня даже взглядом. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив нас в тяжёлой, гнетущей тишине.

«Сейчас начнётся один из тех "не самых приятных разговоров", — подумал я, — как имел обыкновение выражаться Гаудер».

— Герр Рихтер, — комендант откашлялся, его пальцы нервно двигались по краю стола. — Нам необходимо провести селекцию на заводе. Мы не делали этого с момента вашего назначения директором.

Я невольно вскинул брови, не скрывая удивления. Такого хода я не ожидал.

— Селекцию? — переспросил я, стараясь сохранить спокойствие. — При чём здесь я, герр Гаудер?

— Вы отвечаете за работу завода, а значит, и за состояние рабочей силы, — его голос приобрёл едва уловимую насмешливую нотку. — Если она непригодна для эффективной работы, её положено списывать. Разве не так, господин директор?

Он сделал паузу, давая словам проникнуть поглубже, и продолжил уже с притворной доверительностью:

— Знаете ли... до меня дошли слухи... — он снова замолчал, но продолжение оказалось неожиданным. — Что у вас работают даже беременные женщины.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Гаудер резко перебил:

— Это же возмутительно, Герхард, — прошептал он, наклоняясь так близко, что я почувствовал запах его пота. — Вы, как офицер, обязаны немедленно сообщать обо всех нарушениях режима. О беременных заключённых в том числе. Мы не планируем растить детей русских солдат или евреев.

Я резко поднялся, и мой стул с грохотом отъехал назад.

— Господин Гаудер, вы, видимо, меня с кем-то перепутали! — прорычал я. — Я — старший офицер, прошедший пять лет войны! Кандидат химико-биологических наук! И сейчас я — директор завода, отвечающий за поставки авиабомб на весь юго-восточный фронт! По-вашему, я похож на акушера или повитуху, чтобы разглядывать животы заключённых?!

Гаудер оторопел. Он откинулся назад, будто от физического толчка. Его глаза расширились, а рот приоткрылся от неожиданности. Такого жёсткого отпора он явно не ожидал.

— Ну что вы, герр Рихтер, нет, конечно... — Гаудер развёл руками в притворно-примирительном жесте, но его глаза, холодные и блестящие, выдавали скрытое торжество. — Возможно, я не подумал об этом. Вам, конечно же, не до таких мелочей. Прошу не волноваться так сильно.

Он протянул мне желтоватый лист бумаги, на котором теснились строчки с фамилиями и номерами, напечатанные на машинке. Чернила местами расплылись.

— Я уже всё сделал за вас. Отобрал непригодных для работы и составил список. Вам нужно только подписать. Если найдёте там кого-то из ценных работников — просто вычеркните фамилию и подпишите. Вот здесь.

Его мокрый, липкий палец с отпечатком пота тыкал в нижнюю часть документа, оставляя на бумаге тёмное