Изгнанница - Наталия Леонова

— Я не хочу ждать, — прошептал он между поцелуями.

— Не жди, — ответила она.

Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — и отнес в гостиную, на широкий диван, обтянутый темно-красным бархатом. Снаружи шумел бунтующий город, но им было все равно.

Они срывали одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Она помогала ему расстегнуть рубашку, он — расшнуровать ее корсет. Пальцы дрожали, мешали, но они не останавливались. Когда они наконец остались обнаженными, в комнате царил полумрак — свечи погасли, только огонь из камина отбрасывал красноватые блики на их тела.

Он целовал ее плечи, шею, ключицы, спускаясь ниже. Его язык обводил ее соски, покусывал, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Она гладила его спину, чувствуя под пальцами шрамы — старые, от фехтования, и новые, от ее ногтей.

— Я боялась, что ты никогда не скажешь, — прошептала она, когда он поднял голову.

— Я боялся, что ты уйдешь, — ответил он, глядя ей в глаза.

Он вошел в нее — не грубо, не нежно, а так, как будто хотел слиться с ней в одно целое. Медленно, глубоко, до самого основания. Она выгнулась, обхватила его ногами, вцепилась в спину. Они двигались в ритме, который диктовали страх и облегчение — сначала плавно, потом быстрее, отчаяннее.

— Я люблю тебя, — повторял он, задыхаясь.

— И я тебя, — отвечала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как все тело становится одним сплошным нервом.

Она кончила первой — с криком, в котором смешались боль и радость, облегчение и исступление. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, с глухим, протяжным стоном.

Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и слез. Снаружи все еще слышались крики, но здесь, в этой комнате, был их собственный мир — теплый, безопасный, настоящий.

— Что теперь? — спросила она, когда дыхание выровнялось.

— Теперь мы будем жить, — сказал он, гладя ее по волосам. — Вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась — впервые так светло, без тени боли, без страха.

Константинополь, весна 1821 года. Несколько дней спустя.

Город еще не успокоился. Патрули — турецкие янычары с ятаганами наголо — ходили по улицам, кое-где дымились пожарища, греческие кварталы были оцеплены. В воздухе висела тяжелая, тревожная тишина — та, что бывает перед новой бурей. Только крики муэдзинов с минаретов нарушали ее, да изредка доносились отдаленные выстрелы.

Анастасия почти не выходила из дома. Она сидела у окна, смотрела на Босфор — серый, спокойный, равнодушный — и думала о том, что их жизнь изменилась за один день. Вчера они были чужими, сегодня — любящими. Или нет? Они всегда любили, просто боялись признаться. Три года брака, три года холодных дней и страстных ночей — и вот наконец слова, которые все изменили.

Алексей вернулся из посольства поздно вечером. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, но в его взгляде читалось облегчение. Он снял сюртук и повесил его на спинку стула.

— Есть новости, — сказал он, садясь рядом с ней на диван.

— Хорошие или плохие?

— И те, и другие, — ответил он, беря ее за руку. Пальцы у него были холодными. — Восстание разрастается. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе. Началась резня. Уже убито несколько тысяч.

Анастасия почувствовала, как внутри холодеет. Она вспомнила того священника — как он упал, как его били. И Михаила, который лежал в крови на мостовой.

— Нас это касается?

— Нас — нет. У меня дипломатический иммунитет. Но посольство рекомендует покинуть город. Всем европейцам. Немедленно.

— Когда?

— Как можно скорее. Через неделю отходит французский корабль в Италию. Я договорился о местах.

Она смотрела на него, ожидая продолжения. Он вздохнул, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, как всегда, когда он волновался.

— Меня переводят, — сказал он. — Во Флоренцию. Дипломатическая миссия в Константинополе закончена — восстание сделало невозможным дальнейшее пребывание. Теперь новое назначение.

— Флоренция, — повторила она. — Италия.

— Да. Там спокойнее. Там можно жить.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза — серьезно, без тени улыбки.

— Ты поедешь со мной?

Она улыбнулась — впервые так светло, без тени сомнения.

— Я всегда буду с тобой, — ответила она. — Разве ты не знал?

Он обнял ее, прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, спокойно.

— Боялся спросить.

— Глупый.

Они сидели в полумраке, глядя на огни Константинополя за окном — желтые, дрожащие, неспокойные. И не говорили ни слова. Но теперь это молчание было другим — не холодным, а теплым, полным невысказанной нежности.

— Что мы будем делать во Флоренции? — спросила она.

— Жить, — ответил он. — Просто жить. Без масок, без страха, без приказов.

— Это возможно?

— Попробуем.

Она повернулась к нему, поцеловала в щеку, в уголок губ, в подбородок.

— Я верю тебе.

Они начали собираться на следующий день. Вещей было немного — большую часть того, что привезли из Петербурга, решено было оставить. Анастасия отобрала самое необходимое: три платья (темно-синее, серое, зеленое), книги (Вальтер Скотт, Байрон, мадам де Сталь), шкатулку с письмами от матери и брата, маленький портрет отца в серебряной рамке. Крестик на шее — не снимала никогда.

Алексей разбирал бумаги в кабинете, сжигал ненужные в камине (пепел от дипломатических секретов смешивался с пеплом от углей), упаковывал документы в кожаный портфель. Иногда они сталкивались в коридоре — узком, с низким потолком, — и он останавливался, чтобы поцеловать ее. Быстро, украдкой, как будто боялся, что кто-то увидит.

— Здесь нет никого, — смеялась она, прижимаясь к нему.

— Привычка, — отвечал он, целуя ее в шею.

— Отвыкай.

Он не отвыкал. Но целовал уже не украдкой, а открыто, не боясь слуг.

В день отъезда они вышли из дома рано утром. Город просыпался — осторожно, как больной после тяжелой болезни. Редкие прохожие жались к стенам, лавки были закрыты, на перекрестках стояли вооруженные патрули. Анастасия оглянулась на белые стены своего дома, на фонтан во дворе, где журчала вода, на балкон, где они пили кофе по вечерам и смотрели на звезды.

— Жалко? — спросил Алексей, помогая ей сесть в карету.

— Немного, — ответила она. — Но я рада уехать.

— Я тоже.

Он сел рядом,