Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
"Вот она, точка бифуркации"(см. примечание).- Мгновенно включился в работу внутренний аналитический процессор Дианы. - "Классический кризис адаптации первого лица. Изоляция, семейное давление, атака по флангам от конкурирующей группировки. Если оставить всё как есть, великий князь уйдет в глухую солдатскую оппозицию, а юная Минни превратится в блеклую меланхоличную тень, какой стала сама императрица Мария Александровна. Их союз разобьют поодиночке".
Диана положила зеленую папку на край стола.
- Вы не чужие, Ваше Высочество. - Произнесла она с той гипнотической, непререкаемой убедительностью, какая заставляла совет директоров миллиардных холдингов в XXI веке замирать и слушать кризисного консультанта. - Вы будущее этой земли. Но за будущее не молятся в подушку. За него воюют.
Мария Федоровна удивленно моргнула, отстраняясь от стола:
- Воюют? Фрейлина Замятина, вы забываетесь. Против кого прикажете воевать? Против государя императора?
- Против слухов, Ваше Высочество. Против забвения. Против газетных передовиц. - Диана открыла папку и выложила перед цесаревной три тонких листа типографского набора. - Извольте взглянуть. Это выжимка из утренней почты. Французская "Le Figaro" пишет, что союз наследника русского престола с принцессой Дагмар чисто династическая случайность, лишенная народной почвы. Петербургская газета "Голос" осторожно намекает, что молодой двор в Аничковом не имеет твердого государственного направления и замкнулся в казарменном быту. А в салоне графини Воронцовой прямо сейчас обсуждают, что великая княгиня слаба здоровьем, не выходит к просителям и скоро уедет на воды в Ниццу, оставив супруга на попечение полковых товарищей.
Щеки Минни вспыхнули ярким, гневливым румянцем. В этой миниатюрной датчанке проснулась кровь древних викингов и королей-воителей:
- Какая ложь! Какая подлая, низкая клевета! Я никуда не уеду!
- Разумеется, не уедете. - Диана склонилась над столом, опираясь ладонями на край столешницы, на миг нарушая сухой протокол расстояния, но цесаревна даже не заметила этого. - Но чтобы эту ложь раздавить, нельзя оправдываться. Нужно заставить их играть по нашим правилам. Нам нужно отобрать у окружения из Зимнего право говорить с народом.
- Как? - Выдохнула Минни.
- Через любовь и восхищение. Создание культа, перед которым спасуют любые министерские интриги.
В эту секунду тяжелая портьера, закрывавшая потайную дверь в левой стене кабинета с сухим шелестом отодвинулась. На пороге стоял цесаревич Александр Александрович. Великий князь казался еще массивнее в невысоких сводах кабинета. Он был без парадного мундира, в просторном темно-зеленом суконном сюртуке армейского кроя без эполет, в расстегнутом жилете и высоких юфтевых сапогах с начищенными до матового блеска голенищами. В левой руке он сжимал короткую вересковую трубку, от которой тянулся тонкий сизый дымок крепкого табака.
Лицо будущего самодержца, широкое, с правильными чертами, чисто выбритое, с аккуратными светлыми офицерскими усами по уставу, было мрачнее грозовой тучи. Его тяжелый взгляд уперся прямо в Диану.
- О каком культе вы здесь толкуете, барышня? - Прогремел его бас, заставивший фарфоровую чашку на столе тихо звякнуть о блюдце. - И кто дал право фрейлине рассуждать о министерских интригах в покое Ее Высочества?
Минни испуганно вскочила, бросившись к мужу:
- Саша... Аглая лишь пыталась...
Александр Александрович мягко, но властно положил тяжелую ладонь на плечо жены, успокаивая ее одним прикосновением, но взгляда от Замятиной не отвел. В его серых глазах читалось то опасное раздражение человека, которого допекли протоколом, докладами и чужими советами.
Диана не опустила глаз. Она выпрямилась во весь свой девичий рост, расправила плечи и замерла, удерживая ту самую звенящую паузу, которая отделяет панику от триумфа.
- Я говорю о спасении вашей репутации, Ваше Императорское Высочество. - Произнесла она спокойно, твердо, без тени подобострастия. - И о том, что статус наследника престола требует иного оружия, чем казачья шашка и строевой устав.
Цесаревич медленно выпустил струю дыма под лепной карниз. Уголок его рта под усами дрогнул:
- Вот как? И какое же оружие вы предлагаете, Аглая Платоновна? Прокламации, как у тех недорослей у Казанского собора? Или серебряные полтинники из муфты?
- Печатное слово. И образ, Ваше Высочество. - Ответила Диана, сделав шаг к середине комнаты. - Государь император окружен либеральными советниками и немецкими банкирами. В Зимнем говорят по-французски, одеваются по парижской моде и смотрят на Запад, влезая в кабальные долги перед Ротшильдами. Народ видит это. Купечество воет от концессий. И даже гвардия ропщет. Студенты берутся за прокламации, потому что не видят правды на троне.
Александр Александрович замер с трубкой у рта. Его брови сошлись к переносице. Слова попали в самую больную, кровоточащую рану. Великий князь сам мучительно переживал засилье иноземцев и чуждых русскому духу порядков в правительстве отца.
- Продолжайте. - Глухо бросил он, шагнув в глубь комнаты и тяжело опустившись в кресло у камина.
- Если вы станете соревноваться с Зимним дворцом в европейском лоске, вы проиграете. - Четко, словно читая аналитический меморандум, заговорила Диана. - Вы не должны быть вторым Александром Николаевичем. Ваша сила в противоположности.
Она повернулась к цесаревичу:
- Российская империя истосковалась по государю, в котором признает самое себя, Ваше Высочество. Не в парижском блеске и не в чужих заемных уставах ее сила. Вся коренная земля, от ямщика на тракте до фабриканта и старого служаки-офицера ищет в вас природного русского богатыря. Оплот веры, нерушимого порядка и отечественного дела. Когда народ увидит, что цесаревич бережет русское слово, носит русский мундир и ставит пользу своего мужика выше прибылей заморских биржевиков, за Аничковым двором встанет сила, против которой бессильны любые салонные наговоры. Россия ждет в вас защитника и примет с благоговением.
В кабинете воцарилась мертвая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают березовые угли в камине да сухо тикают стенные часы. Александр Александрович медленно вынул трубку изо рта, задумчиво разглядывая девушку. Его массивные пальцы постукивали по деревянному подлокотнику.
- А Минни? - Вдруг спросил он, и в его голосе прозвучала та трепетная, ревнивая забота, которую он питал к жене.