Монолог фармацевта. Книга 2 - Хюганацу
Когда Ломэнь вдруг объявился на пороге дома для утех, болезнь этой женщины протекала скрыто. Если бы ему сразу честно сказали, что с ней, ее могли бы вылечить, но никто в те времена не доверял евнуху, изгнанному из дворца, а потому о болезни молчали. Да и как она могла бросить свое ремесло и приняться за лечение? Ведь порядки в таких домах заведены такие: не работаешь – не ешь.
Несколько лет спустя ее болезнь вновь проявилась сыпью, и язвы разрослись в мгновение ока. С тех пор эту женщину держат в заброшенном крыле, вдали от гостей. Можно сказать, что с ней толком ничего не решили. Как говорят в народе, прикрыл горшок крышкой, да все равно смердит.
И все же обошлись с ней не так жестоко, как можно было ожидать. Обычно таких несчастных, кто не может больше работать, выгоняют из дома. Она бы уже давно закончила свои дни в канаве, кое-как намазанная ядовитыми белилами и с криво подведенными бровями, однако худшего с ней так и не случилось.
Взяв влажное полотенце, Маомао стала осторожно обтирать истощенную женщину. Ставни были закрыты, стояла духота, и зловоние больного тела чувствовалось особенно остро.
«Пожалуй, надо возжечь благовония», – решила Маомао.
У женщины оставалось немного из тех, что пожаловал один знатный человек – ему нравился их тонкий и благородный аромат. Только Маомао редко возжигала такие, поскольку они дурно действуют на принимающих некоторые снадобья. Вот и сейчас она взяла лишь одну палочку. Эти благовония щедро возжигали в прошлом, когда женщину навещал сам даритель, но те времена уже не вернуть.
Стоило сладостному, едва уловимому аромату наполнить комнату, как губы женщины чуть дрогнули в слабой улыбке, и она завела колыбельную. Видимо, благовония напомнили о картинах счастливого детства, и больная вернулась в блаженное младенчество.
Ставя курильницу в дальний угол, подальше от больной, чтобы та случайно не опрокинула ее, Маомао вдруг уловила легкие торопливые шаги снаружи.
– Кто там еще? – удивилась она.
Вскоре в комнату заглянула одна из учениц Малахитового чертога. Войти она не решилась, а просто высунула голову из-за двери. Маомао сразу узнала девочку – та прислуживала Мэймэй.
– Извините! – кое-как отдышавшись после стремительного бега, пропыхтела она. – Мне сестрица сказала, что вам лучше пока не возвращаться. Там пришел какой-то странный человек с моноклем.
– Хорошо, – коротко бросила Маомао, видя по перепуганному лицу ученицы, что та ужасно боится лежащей в комнате женщины.
Услышав о человеке с моноклем, Маомао поняла, о ком ее предупредили. Этот мужчина – давний завсегдатай Малахитового чертога. Маомао старалась по возможности с ним не встречаться. Хорошо, что в заброшенное крыло он никогда не заглянет. Хозяйка «дома цветов» не станет посвящать его в тайну, которую так тщательно скрывает от других гостей, и Маомао об этом прекрасно знала.
– Спасибо, можешь идти, – поблагодарила она перепуганную ученицу и, когда та убежала, со вздохом вернулась к больной.
Женщина уже умолкла и больше не думала тянуть колыбельную. Вместо этого она присела на ложе, взяла мешочек и стала доставать из него черные и белые камни, чтобы выложить их перед собой в ряд прямо на простыне. Со стороны виделось, что она будто бы пытается собрать воедино осколки своей памяти.
«Дуреха», – в сердцах ругнулась Маомао.
Не выдержав, она отошла от женщины, забилась в ближайший угол, обхватила колени и погрузилась в долгое молчание.
* * *
Спустя некоторое время в комнату вошла сама Мэймэй, чтобы сообщить о том, что неприятный гость уже ушел. В отличие от своей ученицы, она не испытывала к больной женщине ни страха, ни отвращения.
– Прости, что так долго, – извинилась она перед Маомао.
Та вместо ответа подвинула к ней круглую, как сэмбэй, подушку для сидения, и барышня Мэймэй устроилась рядом. Попутно она не забыла улыбнуться несчастной женщине, но только было поздно приветствовать – та уже заснула.
– Снова завел старый разговор о тебе, – перво-наперво сообщила барышня Мэймэй.
Маомао сразу поняла, о чем говорит сестрица, и невольно поежилась от нахлынувших жутких воспоминаний.
– Неисправимый дед, – процедила она. – И как ты его выносишь?
– Он не так уж и плох, если закрыть глаза на кое-что. Да и старуха все равно не погонит его взашей, покуда он щедро платит.
– Наверное, как раз из-за него она пытается склонить меня к работе с гостями…
Вот уже несколько лет хозяйка Малахитового чертога подбивает Маомао сделаться девушкой для утех, и, надо думать, за это надо благодарить назойливого гостя с моноклем. От одной мысли, что бы с ней сталось, не служи она в другом месте, Маомао холодела от ужаса. Нет, бабуля наверняка бы продала ее этому человеку.
– Мороз по коже, – скривившись, прошипела Маомао.
Заметив ее неприязнь, барышня протяжно вздохнула и сказала:
– Если взглянуть на это иначе, тебе несказанно повезло.
– Чего? – удивилась Маомао и поморщилась так, что ее всю перекосило.
– Чего нос воротишь? Знай же, что тебе улыбнулась невероятная удача. Многие из нас даже надеяться не смеют на такую жизнь.
– А в чем везение? Бабка за сундук серебра и не тому бы меня продала!
– Кто может винить старушку, жаждущую доплыть до рая? Она же для паромщика свои богатства собирает! – посмеялась Мэймэй.
Сказав так, она подошла к больной, ласково пригладила ей волосы и заправила за ухо.
– Думаю, она надеется нас всех куда-нибудь пристроить. Годы идут, а мы не молодеем, – добавила барышня.
Мэймэй еще не достигла тридцати, однако была уже в том возрасте, когда девушки для утех оставляют свое ремесло. Нет, она все так же прелестна, но, видимо, бабуля хотела продать ее прежде, чем у той начнут проступать на лице первые следы увядания.
Пока барышня сидела к ней боком, Маомао молча любовалась ее профилем. Отчего-то казалось, что за улыбкой Мэймэй скрывается какое-то иное чувство, нежели обычные ласка и нежность… Маомао не хотелось додумывать за нее, но, пожалуй, это неуловимое загадочное выражение, слишком сложное для людского понимания, называлось любовью. Что до самой Маомао, то ее любовь осталась в утробе той женщины, что соизволила произвести