Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская
- Я боюсь… Я не знаю, что со мной.
- А я знаю. Ничего не бойся, Лиля. Доверься мне,- прошептал Генрих, легко поднял ее на руки и понес, медленно ступая, к постели.
27.
Всю ночь за окном бушевала теплая летняя буря, ветер с дождем бились в стекла, скрипели старые деревья в парке.
Сквозь задернутые портьеры в комнату пробивалось пасмурное утро. Генрих поднялся, набросил халат и выглянул в окно. На улице моросил мелкий дождик. Офицер тихо подошел к камину, достал из ящика несколько брикетов угля, разжег и присел в кресло рядом.
В его постели сейчас спала женщина, ставшая вдруг родной и близкой. « Что это было?» - спросил он сам себя и понял: нет, не только наслаждение долгожданной близостью с женщиной - новое, неизведанное прежде чувство нахлынуло на него.
Всем женщинам, с которыми он вступал когда-либо в связь, он легко говорил о любви, и поэтому вчерашние слова « я люблю вас» вдруг показались ему фальшивыми. То, что он чувствовал к этой юной, по сравнению с ним, девочке, вообще не могло быть выражено в банальных фразах. Он ощущал себя сильным и здоровым, это было радостью возвращения к жизни. Молодая женщина не только подарила ему себя. Сколько нерастраченной любви ощутил он, сколько нежности, робкой стыдливости. Каким сдержанным и терпеливым пришлось ему быть ночью, боясь спугнуть то доверчивое чувство, которое вверила ему эта девочка, не знавшая любви.
Лиля спала. Пышные волосы ее разметались по подушке. Простыня сползла с ее плеча, обнажив одну грудь. Генрих смотрел на эту красивую грудь с маленьким выпуклым соском и вдруг нахмурился. Получится ли то, что он задумал?
Словно почувствовав его взгляд, Лиля открыла глаза, заметила Генриха, улыбнулась ему, потом, застыдившись, натянула простыню на плечи.
- Что, уже поздно? – обеспокоенно спросила она.
Генрих подошел, сел на край постели, провел рукой по ее волосам.
- Спи. В доме никого нет.
Она взяла его руку и поднесла к своим губам.
- Что это? – спросила она.- Что это было? Ты знаешь, что это было? Я до сих пор опомниться не могу, Генрих. Если б ты только знал, что я видела и что со мной делали! Но, клянусь тебе, никогда я не испытывала ничего подобного. Твои руки, твои губы, ты весь, весь мне дорог и желанен. Что это, Генрих, что это?
- Я знаю, что это,- улыбнулся офицер.- В тебе проснулась женщина.
- Женщина? – удивилась Лиля.- Так вот что это такое… И это сделал ты? Генрих… А ты? Как ты себя чувствуешь? Как нога?
- Прекрасно! Никогда еще я не чувствовал себя так прекрасно!
Он потянул с ее тела простыню. Лиля вспыхнула, застыдилась своей наготы, но Генрих, не давая ей опомниться, обнял за плечи и коснулся губами груди.
- Ну что ты…- зашептал он.- Ведь все уже случилось. Ты боишься меня?
- Мне неловко, Генрих.
- Глупыш… Любви надо отдаваться безрассудно. Ничего не бойся. Мы вместе…
- Да…
- Лиля, ты чудо… ты прелесть, Лиля…
Она закрыла глаза, замирая от стыда и счастья. Впервые в жизни она узнала, какое наслаждение может дать мужчина. Он медленно целовал ее груди, сначала одну, потом другую, долго и нежно. Губы осторожно касались маленьких сосков. И Лиля чувствовала, что опять летит в пропасть желания и страсти…
В десять Лиля спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак. В доме никого не было. Хофманы должны были приехать к обеду. Дитц, видимо, был у садовника, с которым дружил.
Лиля приняла душ, причесалась, повязала фартучек. Поставила на плиту кофейник, сосиски и стала резать холодную телятину.
Ее переполняла безумная, сумасшедшая радость. Все пело, ликовало в ней. « Я женщина, женщина, женщина,» - мысленно повторяла она. Лиля пыталась вспомнить, что же именно случилось этой ночью, и не могла. Это был сон, забытье. Руки Генриха, его губы, его ласки – все было прекрасно. Как терпелив он был, как нежен, какие ласковые слова шептали его губы…
По лестнице медленно спускался Генрих, опираясь на палку, тщательно причесанный и веселый.
- Ты проголодался?
- Я помогу тебе.
- Ну что ты, все уже готово. Иди, иди, я сейчас.
Он все-таки подошел, пахнув чем-то изумительно приятным, обхватил ее плечи, повернул к себе лицом. И она, отвечая на его поцелуй. Вспомнила, как ночью с трудом сдержала крик, рвавшийся из груди, крик радости любви и восторга, который она познала.
Завтракали вдвоем в столовой, широко распахнув двери на балкон, наслаждаясь своей дружбой и близостью. Дождик перестал, сквозь серые облака пробивалось тусклое солнце. Было тепло. Ветерок колыхал прозрачные кружева занавесок, воздух полон запахом влажной земли, роз, жасмина. На столе стояли вчерашние фиалки, красивые кофейные чашки, бутылка мадеры.
- Генрих, а это опасно? То, что вы задумали с Дитрихом? – спросила Лиля.
- Конечно, риск есть. Но все должно быть хорошо. Пауль надежный человек и все сделает, как надо. Он должен написать.
- Почему он согласился помочь нам?
- Он мой друг,- просто ответил Генрих.
- А я сумею добраться до нужного места?
- Должна, Это недалеко.
- А потом? Что потом? – тревожно спрашивала Лиля.- Я смогу вернуться домой, в Ленинград?
- Если бы все было так просто… я лишь переправлю тебя в безопасное место. Пауль снимет тебе квартиру. Устроишься и будешь ждать меня. Осенью у меня кончается отпуск по ранению, я оформлю отставку и приеду. Ты слышишь, Лиля, я приеду к тебе. Я не могу просто так расстаться с тобой. Ты будешь меня ждать?
- Да… Но почему отставка? Ты не будешь больше служить? Дитрих говорил что-то о Берлине.
- Не хочу! Стыдно! Мое ранение дает мне право на отставку. Гитлер погубит Германию. Авантюрист, который мнит себя Наполеоном!
- Ты думаешь, Германия проиграет войну?
- Без сомнения.
- Генрих, но ведь немецкая армия дошла до Волги! – воскликнула девушка.
- Вот там и будет начало нашего краха.
- Но так далеко мы еще не отступали…
- Не приходи в отчаяние. Нам не победить. Что делается в абвере, СД! Шпионаж, доносы, разврат! Эта постоянная вражда между различными ведомствами… Гитлер – маньяк, а не полководец! Увольнение Гудериана, расправа с Ремом – есть в этом здравый смысл?
- Генрих, но ведь должна быть расплата за все! Такой жестокой войны не знала еще история. Неужели не восторжествует