Серая мышка для герцога - Мария Шарикова
«Выйди из тени, — думал Виктор, глядя на ее снова склоненную голову. — Выйди, чтобы я мог тебя увидеть. Чтобы весь мир, наконец, тебя увидел. А потом… Потом, может быть, ты увидишь и меня».
Но это была слабая, почти детская надежда. Реальность же была холодной и твердой, как мрамор под его пальцами. И пока он стоял там, улыбаясь и кивая сэру Генри, внутри него зрело решение — тяжелое, опасное и, возможно, безумное. Он не мог больше просто наблюдать. Не мог больше видеть, как она медленно убивает свою душу в тщетном поклонении. Если он не может быть тем, кого она любит, он, черт возьми, станет тем, кто поможет ей добиться желанного. Даже если это разорвет ему сердце окончательно! Даже если это будет последней и самой изощренной пыткой, которую он себе придумал!
Виктор закончил разговор с сэром Генри любезной, но твердой фразой, дающей понять, что аудиенция окончена, и снова остался один у камина. Теперь его взгляд был уже не просто внимательным. Он был аналитическим, расчетливым, каким бывал, когда ему приходилось оценивать скаковую лошадь или новое изобретение своих инженеров. Он смотрел на Эшли Фэрроу и думал о том, какую же стратегию избрать. Как подойти к ней? Как предложить помощь, не спугнув её и не задев её гордость? Как стать её… Наставником? Другом? Союзником в этой глупой войне за внимание человека, который не стоил её?
План только начал обретать смутные очертания в его голове, когда он увидел, как Эшли, наконец, оторвалась от колонны и, стараясь быть незамеченной, направилась к выходу из бального зала, вероятно, в сторону женской гостиной или библиотеки — искать уединения. Он проследил за ней взглядом, пока она не скрылась за дверью.
Только тогда Виктор позволил себе глубоко, почти судорожно вздохнуть. Вечер только начался, но он уже чувствовал смертельную усталость. Он отодвинулся от камина, ощутив, насколько холодной стала полка под его ладонью. Пора снова играть свою роль. Роль герцога Хэтфилда. Роль, которая, как он начинал понимать, становилась для него все теснее и невыносимее с каждым днем, проведенным рядом с Эшли, и с каждым взглядом её ясных глаз, направленным мимо него.
Глава 3
Прохлада и торжественная тишина библиотеки герцога Мальборо обняли Эшли, словно давно утраченное убежище. После ослепительной духоты и неумолчного гула бального зала, где каждый вздох был публичным, а каждый жест — предметом оценки, эта комната казалась иным миром. Миром упорядоченной мудрости и глубокого, почти осязаемого спокойствия. Высокие стеллажи из темного дуба, уходившие под самый кессонный потолок, были плотно уставлены рядами книг в кожаных переплетах. Их корешки, украшенные тиснеными золотом буквами и вензелями, сливались в единый, благородный узор. Воздух здесь был совершенно иным. Он был напоен ароматом старой бумаги, дорогой кожи, полированного дерева и едва уловимой, сухой пыли веков. В глубине комнаты, в пасти мраморного камина, весело потрескивали поленья, отбрасывая на персидский ковер длинные, пляшущие тени. Единственным источником яркого, сконцентрированного света была массивная лампа с зеленым шелковым абажуром, стоявшая на широком бюро красного дерева.
Эшли, прислонившись спиной к прохладной поверхности дубовой двери, закрыла глаза и позволила себе несколько долгих, глубоких вдохов. Жгучее чувство унижения, смешанное с досадой, всё ещё заливало её щеки нездоровым румянцем, и она была безмерно благодарна мягкому, неопределенному освещению, скрывавшему её лицо. Она попробовала «выйти из тени». И какая горькая, беспощадная ирония! Она сделала этот робкий, отчаянный шаг и была немедленно, с безжалостной ясностью, ослеплена тем простым фактом, что её существование не было замечено в ослепительной вселенной лорда Райна Кэмдена. Слова герцога Хэтфилда, произнесенные с той характерной для него смесью насмешки и как будто бы участия, теперь звучали в её ушах не как совет, а как изощренная, заранее спланированная жестокость. Он, без сомнения, отлично позабавился, наблюдая за её жалкой и наивной попыткой.
Она сняла очки и принялась тщательно, почти с нежностью протирать линзы краем своей простой лайковой перчатки, хотя они и так были безупречно чисты. Её отец, практичный и прямой человек, всегда говорил, что когда ум приходит в смятение, руки должны быть заняты конкретным, осязаемым делом. Мудрость джентльмена-землевладельца, не избалованного светскими условностями. О, если бы он только знал, как непрактичными, как совершенно лишенными здравого смысла были мысли и чувства, терзавшие его дочь в этот вечер.
— Очки, моя дорогая мисс Фэрроу, редко бывают виноваты в том, что мир иногда оказывается куда менее ясным и однозначным, чем нам того хотелось бы, — раздался всё такой же низкий и бархатистый голос, который она, казалось, только что изгнала из своих мыслей. Эшли вздрогнула так сильно, что очки едва не выскользнули из её рук. Она резко, почти испуганно повернулась на каблуках. В нескольких шагах от неё, с небрежной грацией полусидя на углу массивного письменного стола и используя стопку фолиантов в качестве импровизированной баррикады, находился герцог Хэтфилд. Он скинул свой черный фрак, который теперь небрежно висел на резной спинке ближайшего кресла, и расстегнул две верхние пуговицы белоснежной рубашки, обнажив треугольник смуглой кожи у горла. В одной его руке покоился бокал с темно-рубиновым портвейном, в другой — раскрытый том в потертом сафьяновом переплете. Он выглядел настолько естественно и непринужденно в этой роли полновластного хозяина кабинета, а не гостя на балу, что на мгновение Эшли почувствовала себя непрошенной нарушительницей его покоя.
— Ваша Светлость! — выдохнула она, судорожно водружая очки обратно на переносицу. — Вы… Вы напугали меня. Я полагала, что здесь никого нет.
— Приношу свои глубочайшие извинения, — произнес он, и в интонации его голоса не было ни капли искреннего раскаяния, лишь легкая, привычная усталость. Он медленно, словно нехотя, отложил книгу в сторону. — Я имею обыкновение ретироваться в эти покои, когда плотность притворства на квадратный фут бального зала начинает превышать порог моей терпимости. Кажется, судя по вашему виду, вы избрали схожую тактику отступления.
— Я всего лишь искала несколько минут тишины и покоя, — ответила Эшли, стараясь придать своему голосу достоинство и холодность, но он прозвучал лишь устало и надломленно.
— И, безусловно, нашли их. Пока я не осмелился их нарушить. — Он отпил небольшой глоток портвейна, не сводя с неё темно-серых глаз, которые в мягком, рассеянном свете лампы казались менее пронзительными, более задумчивыми, но оттого