Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

Здесь, с ним. Или везде, где будет жить он.

Но мои слова господина Элейва совсем не обрадовали. Морщинка между бровями стала особенно глубокой, и он снова протянул руку, погладив меня по голове.

— Бедное дитя, — сказал он, ласково. — Ты сама не знаешь, что говоришь.

— Знаю, я…

— Это просто твоя благодарность, — перебил он меня. — Ты наконец-то встретила человека, который относился к тебе хорошо. Вполне объяснимо, что ты чувствуешь признательность ко мне. Но всё может измениться.

— Точно не изменится, — сказала я ещё увереннее.

— Никогда не говори «никогда», — сказал он глухо и добавил прежним тоном: — Всё, хватит болтать. Читай дальше. У нас глава про королевство Санмерей.

Он не видел, как я смотрю на него. Не знал, что постоянно думаю о нём. И не чувствовал, что сердце у меня трепыхалось, как пойманная ласточка. Зимняя ласточка… Хотя, какие ласточки могут быть зимой?..

Зима медленно, но непреклонно вступала в свои права. Днём солнце светило ярко, и небо было ясным, но ночью шёл снег, а к утру подмораживало.

Теперь в колодезной воде, которую Килби приносил утром, плавали тоненькие осколочки льда. Я брала их в горсть и прикладывала к лицу. Афла говорила, что от этого кожа становится белой, с нежным румянцем и упругой. Господин Элейв, конечно, не увидит румянца, но если прикоснётся к моей щеке, то почувствует и упругость, и нежность.

То, что он сказал мне тогда — что я бедное дитя, и что сама не знаю, о чем говорю — я, поразмыслив, решительно отмела. Вымела из головы, как сор из углов метлой.

Я — не дитя.

Рассматривая себя в зеркале, я думала, что колдун ошибается. Мне не может быть восемнадцать лет. Хотя бы потому, что будь это так, я попала бы в трактир ещё ребенком. Сейчас я уже умела считать, и могла отнять от восемнадцати шесть. Получалось двенадцать. Мне точно было больше двенадцати, когда Торстен вытащил меня из реки.

Может ли колдун ошибаться? Почему бы и нет. Если у меня такие силы, что его серебряная магия не действует, то почему бы ему не ошибиться и насчет моего возраста?

Восемнадцать…

Нет, я не ребенок. Не дитя. Не глупышка. Я уже взрослая женщина. И я знаю, чего хочу. Или кого.

Я причёсывала колдуна, кормила, водила за руку, одевала и раздевала, и всё ждала — когда же он поймёт, что я чувствую? Когда сделает первый шаг?

Но он не делал. Был со мной неизменно добр, ласков. Никогда не ругал, если я сбивалась, рассказывая то, что должна была выучить наизусть… Иногда рассказывал что-то сам — обязательно что-то интересное, даже смешное, и смеялся, когда я пыталась шутить.

Только этого было мало. И с каждым днём моё терпение таяло, таяло… Как вот эти льдинки в ладонях.

Во время учёбы Килби, обычно, оставлял нас вдвоем. Сам он либо расчищал дорожку от двери к колодцу, либо дрых у себя в комнате. Но я была рада, что он такой соня. Пусть спит. Так кажется, что мы с господином Элейвом одни во всём доме. Во всём лесу. Или даже на всём свете.

Однажды я прочитала легенду о царе Мидасе, который выпросил у богов дар превращать в золото всё, к чему прикоснётся. Глупый царь не сообразил, что теперь не сможет ни есть, ни пить, и опомнился лишь когда превратил в золотую статую любимую дочь, которую захотел обнять.

— Получается, это не дар, это проклятие, — сказала я задумчиво, дочитав историю до конца. — Но Мидас искупался в реке Паткол и освободился от проклятия. Почему не освободитесь вы?

— Есть такие проклятия, которые не смоешь и кровью, — ответил мне господин Элейв. — Читай дальше.

Но я не хотела читать про давно умерших людей. По крайней мере, не сейчас. Сейчас я хотела кое-что выяснить.

— У вас именно такое проклятие? — продолжала расспрашивать я. — Которое не смывается? Но какой злодей вас проклял?

— Почему злодей… — он слабо усмехнулся. — Ты не думаешь, что я сам совершил злодеяние, за которое был абсолютно справедливо проклят?

— Нет, только не вы! — у меня даже мысли такой не возникло. — Вы не могли совершить ничего плохого.

— Ты очень молода и очень доверчива, — сказал он. — Не все такие, как кажутся.

Вот, опять он про молодость и глупость. Потому что доверчивость — это всё равно, что глупость.

— Вы — именно такой, каким кажетесь, — возразила я. — Я это чувствую, я знаю. Уверена в этом.

— Ни в чем нельзя быть уверенным. И ни в ком, — сказал он. — Но в одном можешь быть уверена — я никогда не причиню тебе вреда. До самой смерти. И всё, что я делаю, это только ради твоего блага.

— Почему вы мне помогаете?

У меня забилось сердце. Сейчас он скажет, что любит меня… Или хотя бы, что я дорога ему. Не просто же так болтают, что он взял меня в любовницы. Зачем ещё девушка нужна мужчине?

— Потому что на свете есть справедливость, — сказал он загадочно. — Что бы там кто ни говорил.

Но мне не было дела до справедливости. Я смотрела на него. Смотрела, как движутся его губы, когда он говорит, и думала совсем о другом, а вовсе не о вселенской справедливости.

— Кстати, ты опять перестала заикаться, — заметил он.

— Всегда заикалась, сколько себя помню, — ответила я.

— Но сейчас ты говоришь ровно и чисто. Почему?

— Не знаю, — сказала я, но прекрасно знала — почему.

Заикание всегда пропадало, когда я смотрела на его губы. Как сейчас.

— Подумай, почему такое происходит, — настаивал он. — Может, когда ты переставала заикаться, ты злилась? Или, наоборот расслабилась?

Мы сидели рядом, наши кресла стояли рядом. Наши колени почти соприкасались. А его рука лежала на серебряном подлокотнике, в дюйме от моей руки. Я держала на коленях книгу и думала совсем не о заикании.

— Подумай, — господин Элейв чуть наклонился ко мне, и тут я просто подалась к нему навстречу и прижалась губами к его губам.

Как-то так получилось, что я сразу же позабыла все наставления «дочек» относительно поцелуя.

Наверное, это тоже была магия. Какая-то особая магия, от которой в серебро превращались не плоть и кровь, а душа. Потому что в груди у меня всё тонко-тонко зазвенело — как серебряные листья на ветру. Только звон получился не холодным, а тёплым. Спро сите, как звон может быть тёплым? Клянусь,