День герцогини - Сара Маклейн

Он несколько мгновений просто смотрел на неё.

Так долго она отсутствовала. А до этого он слишком сильно её ненавидел.

И ещё раньше, когда отчаянно желал её, был слишком поглощён собственными чувствами, чтобы понять, что именно в ней его так притягивало.

Как же получилось, что лишь теперь — когда она лежала перед ним бледная, неподвижная, стоя на самом краю смерти, — он наконец осознал, насколько она прекрасна?

Высокие скулы. Полные губы. И длинные, невероятно длинные чёрные ресницы, словно припорошённые сажей, лежавшие на фарфоровой коже.

Чего бы он только не отдал, лишь бы она подняла эти ресницы и посмотрела на него своими глазами, от которых у него неизменно перехватывало дыхание, голубыми, как летнее небо.

Он принял бы её взгляд любым — исполненным счастья, печали или ненависти.

Он уже так много отдал. Как и она. Что ещё у него осталось? Какую ничтожную жертву он мог бы принести взамен?

Ничего.

И потому сейчас он возьмёт, ничего не предлагая взамен.

Малкольм закрыл глаза и прижался губами к её холодным, безвольно лежавшим пальцам.

— Ты будешь жить, Сера. Даже если мне придётся вырвать тебя из самого рая. Ты будешь жить.

— Ваша светлость.

Услышав эти слова, произнесённые у дверей комнаты ровным, бесстрастным голосом, он замер. Оборачиваться к стоявшей там женщине не хотелось. На это у него попросту не было терпения.

Зашуршали юбки матери, когда она приблизилась.

— Хейвен.

От одного этого обращения в душе Малкольма вспыхнула ярость. Здесь, в этот момент, она назвала его титулом, словно перед ней стоял не человек, а всего лишь герцог.

Всегда герцог. Никогда — мужчина.

Сколько раз она напоминала ему о его месте? О предназначении? О жертвах, на которые ей пришлось пойти, чтобы обеспечить ему это положение?

Жертвах, сделавших её одной из самых грозных женщин Британии. Одного неодобрительного слова герцогини Хейвен было достаточно, чтобы погубить девушку ещё до того, как та успевала получить свой шанс.

Не герцогини.

Вдовствующей герцогини.

Малкольм поднялся и повернулся к матери, заслонив собой Серафину. Внезапно ему до боли захотелось, чтобы она ушла. Чтобы убралась из этой комнаты, подальше от его жены.

Он прошёл мимо пожилой женщины и хирурга, вышел в коридор, заставив горничных рассыпаться в стороны. Те поспешно опускали головы, прячась за испуганным шёпотом.

Малкольм подавил желание рявкнуть на них, хотя это требовало немалых усилий. Ещё немного — и он нарушит все правила, которым его учили десятилетиями, все предписания, связанные с титулом и положением.

— Вы ведёте себя чересчур драматично, — произнесла мать.

В её понимании это было одним из величайших грехов.

Сердце Малкольма забилось сильнее.

— Моя дочь умерла. Моя жена едва не последовала за ней.

Взгляд матери не потеплел.

Он и не должен был удивляться, однако это лишь усилило его желание обрушить на неё всю свою ярость. Но герцоги не впадают в ярость. Поэтому он лишь встретил её холодный голубой взгляд и произнёс:

— Ваша внучка умерла.

— Девочка.

Внутри него что-то обожгло.

— Моя дочь.

— Не наследник, — холодно поправила она. — А теперь, если тебе повезёт, ты сможешь начать всё заново.

Жар превратился в пламя, бушующее в груди. Оно поднималось к горлу, душило, терзало его изнутри.

— Если мне повезёт?

— Если девица Тэлбот умрёт. Врач говорит, что, даже если она выживет, детей у неё больше не будет. Следовательно, она перестанет быть полезной. Ты сможешь найти другую. Родить наследника. На этот раз с более достойным происхождением.

Малкольм прищурился. Грохот собственной крови в ушах мешал ему осмыслить услышанное.

— Она герцогиня Хейвен.

— Титул ничего не значит, если она не способна родить следующего герцога. Разве не ради этого ты женился на ней? Она и её мать расставили ловушку. Поймали тебя, удержали обещанием наследника. А теперь его нет. Я была бы плохой матерью, если бы не хотела избавить тебя от такой дешёвой женщины.

Он тщательно подбирал слова, стараясь не позволить ярости взять над собой верх.

— В эту минуту вы не могли бы быть худшей матерью, даже если бы постарались. Вы холодная, бессердечная сука. И когда я вернусь, я хочу, чтобы вас больше не было в этом доме.

Она изящно приподняла бровь.

— Эмоции вам не к лицу.

Малкольм оставил мать, потому что не доверял себе. Он не был уверен, что сумеет удержать внутри все эти недостойные герцога чувства, если останется рядом с ней хоть на минуту дольше.

Он оставил мать и отправился хоронить дочь в промёрзшую январскую землю, всю дорогу молясь лишь об одном: чтобы его жена выжила.

Когда Сера открыла глаза, она была одна в комнате, залитой ослепительным светом.

Болело всё тело — кости, мышцы и даже те места, для которых она не могла подобрать названия. Боль жила в каждой клеточке, но ничто не могло сравниться с пустотой там, где совсем недавно было нечто большее, чем надежда.

Теперь от неё не осталось ничего.

Сера пошевелила рукой на покрывале. Пальцы скользнули по мягкому, безупречно чистому льну и медленно опустились к животу — болезненному, припухшему и пустому.

Слеза скатилась к виску, оставив за собой влажный след одиночества, прежде чем затеряться в волосах.

Ей представилось, что вместе с этой слезой ушёл последний осколок счастья.

За окном сияло ярко-голубое небо. От мира её отделяли лишь толстые стёкла оконных рам. Вдали темнела голая ветка дерева, казавшаяся изуродованной большими чёрными пятнами.

Нет, не изуродованной.

Вороны.

Одна — к печали. Две — к веселью.

Дыхание застряло у неё в горле.

— Слёзы ничего не вернут.

Сера повернулась на голос, уже боясь увидеть того, кто стоял рядом.

Но это был не её муж.

Перед ней находилась свекровь — женщина, словно сделавшая своим призванием появляться в комнатах, где ей совершенно не рады. Впрочем, вдовствующая герцогиня Хейвен регулярно оказывалась именно там, где всё шло прахом. В комнатах, в которых умирали мечты.

Она сама была предвестницей несчастья.

И даже если бы Сера всем сердцем не чувствовала, что ребёнок погиб, одного присутствия вдовствующей герцогини хватило бы, чтобы убедить её в этом.

Сера отвернулась к окну, к яркому небу, полному обещаний, которые у неё отняли.

К воронам.

Три — к свадьбе. Четыре — к рождению.

Она молчала. Не могла подобрать слов, да и не желала делиться ими с этой женщиной.

Впрочем, вдовствующая герцогиня прекрасно справлялась и за двоих. Подойдя ближе, она заговорила так, словно обсуждала погоду:

— Возможно, я тебе не нравлюсь, Серафина, но тебе не помешает прислушаться к моим словам.

Сера не пошевелилась.

— Мы