Имя Твоё - Ася Богданович

— Думал, что я не пойму?

— Да, — кивнул я. — Боялся, что не поймёшь. Будешь… не знаю… презирать.

— Брось, Герхард. Ты же не виноват, что ни одна из миллионов немецких девушек тебе не пришлась по сердцу. Надо будет вытащить её отсюда, — задумчиво произнёс он, в голосе его вдруг проступила спокойная, тяжёлая решимость. — Я помогу тебе.

— Спасибо тебе, — тихо отозвался я.

— А ты-то ей нравишься? — продолжал расспрашивать Дениц.

— Похоже, что нет.

Мой товарищ свистнул.

— Как это?! Так и сказала?

— Ещё хуже сказала. Пересказывать не буду.

— А ты попробуй в следующий раз улыбнуться… что ли… не знаю… И кобуру снимай перед свиданием. — Он оглядел меня оценивающе, прищурившись. — Она может боится тебя? Нацепил на себя пистолеты, кресты и пошёл русской в любви признаваться.

Мы рассмеялись — пьяным, хмельным смехом, в котором вдруг проступило что-то довоенное.

В тот миг я почувствовал прилив энтузиазма, какого не испытывал, кажется, с самого юношества. Я протянул ему руку, и он сжал её — крепко, по-солдатски. Мы просидели на крыльце почти до утра, пока ледяной холод не проник до костей и Дениц не ушёл к себе в казарму.

***

День выдался морозным и ослепительно ярким. Под утро выпал небольшой снег, искрящийся под резким солнцем, которое висело низко в белесом небе. Несмотря на холод, на душе было непривычно светло и радостно, будто вместе со снегом с неба упала и крошечная крупица надежды.

Русские самолёты появлялись теперь почти каждый день — невысокие, стремительные силуэты на фоне облаков. Но лагерь они не трогали, словно не замечая его с высоты. Это, впрочем, не успокаивало начальство: Гаудер и всё управление теперь редко покидали свои кабинеты. Разговоры об эвакуации, ещё недавно такие горячие, стали стихать. Мне оставалось только ждать дальнейших распоряжений из Берлина, и в этой вынужденной паузе странным образом оттаивало что-то внутри.

Я нашёл Ирину у старого колодца, чьё дерево почернело от времени и непогоды. В кармане у меня лежали два бутерброда, густо намазанных маслом, — я приберёг их для неё. Она шла мне навстречу, как и в прошлый раз, с тем же опущенным взглядом и той же осторожной походкой.

Вокруг — ни души. Только ветер гнал позёмку, поднимая вчерашний снег. Я на всякий случай огляделся и тихо, почти шёпотом бросил:

— Halt.

Она послушно замерла на месте. Я быстро сунул свёрток в глубокий карман её телогрейки и тут взгляд мой упал вниз. Шнурок на её левом ботинке развязался — ещё немного, и непременно попадёт под подошву.

Не думая, я опустился на одно колено прямо на мёрзлую землю. Пальцы в перчатках неуклюже взялись за грубые шнурки, завязывая крепкий узел.

— Придёшь сегодня? — спросил я, поднимая на неё лицо.

— Раньше ты не спрашивал, — ответила Ирина спокойно, но в её тихом голосе послышалась лёгкая, едва уловимая нотка прежней надменности — ровно столько, сколько позволяло её нынешнее положение.

— Больше так не хочу, — коротко и глухо объяснил я. — И… я не хотел слышать то, что ты вчера мне сказала. У меня нет ни малейшего желания пользоваться своим положением.

Я посмотрел на неё снизу вверх ещё раз, не вставая с колена:

— Так ждать тебя сегодня?

— Хорошо, — согласилась она просто, гордо приподняла свою маленькую головку, подбородок чуть вздрогнул — такой знакомый, такой бесстрашный жест, что у меня чуть не вырвался смешок. «Как же я обожал эту женщину!»

Ирина двинулась дальше, неся полное ведро. Я, глядя ей вслед, уже дал себе слово, что завтра же переведу её на завод, в лабораторию, — там будет тепло, сухо и безопасно.

И тут я увидел впереди, в ярких солнечных лучах, неподвижную фигуру.

Маузер.

Он наблюдал. И давно уже, судя по всему. Несомненно, он видел, как я стоял на колене и завязывал шнурок заключённой. Этот жест невозможно было истолковать никак иначе: только как связь с ней. Он ухмылялся, этот красномордый хряк… довольный, жирный, наглый.

Маузер тронулся с места и двинулся мне навстречу тяжёлой, неспешной походкой — точно хищник, примеривающийся для решающего удара. Ледяной воздух между нами сгущался с каждым его шагом. Подойдя вплотную, он резко, почти по-уставному, вскинул руку. И в его глазах — маленьких, светлых, кабаньих — мелькнул холодный, оценивающий огонёк.

Я механически ответил на приветствие, стараясь, чтобы в моём жесте не дрогнул ни один мускул, и продолжил путь. Но Маузер развернулся и пошёл рядом — синхронизируя шаг с моим, навязчиво, как тень, от которой не оторваться.

— Рихтер, у меня сегодня день рождения.

— Поздравляю, Маузер, — сказал я, бросив на него беглый боковой взгляд.

Его лицо в ярком солнечном свете казалось прозрачно-розовым, почти детским — и оттого ещё более омерзительным. Возраст угадать было невозможно. То ли двадцать пять, то ли все сорок. Я знал, что в Германии его ждут жена и двое детей, по которым он, судя по распущенным сплетням и его же похабным рассказам, не особенно тосковал.

Я теперь отчётливо ощущал то, о чём говорил Дениц. То, что было скрыто за плоской улыбкой и показным братством — Маузер завидовал мне, моему образованию, моей должности, тому, как я держусь, — и в глубине души, в той самой тёмной её части, где годами зреет червоточина, он отчаянно, глухо, почти животно меня ненавидел.

— Зайдёшь сегодня? У нас намечается товарищеский вечер. Весь офицерский корпус приглашён.

— Пир во время чумы, Маузер, — усмехнулся я.

Тень раздражения скользнула по его лицу.

— Мне, в отличие от тебя, не свойственно впадать в отчаяние, — произнёс он с напыщенной снисходительностью. И самодовольная, озарённая улыбка на миг исказила его черты, делая их почти карикатурными.

— Это не отчаяние, Маузер. Это реальность. Или, если хочешь, безысходность. Но я бы и рад, да меня Гаудер ждёт с отчётами. Сегодня не выйдет. Уверен, вы и без меня отлично повеселитесь.

Маузер остановился. Медленно, очень внимательно провёл глазами по моему лицу — будто искал слабое место. Затем выдавил, разведя руками в фальшивой вежливости:

— Очень жаль. Если передумаешь — буду ждать в офицерской казарме.

Я коротко, без эмоций кивнул и, не добавив больше ни слова, резко зашагал прочь, в сторону завода.

«Плевать. Плевать», — яростно, почти в такт шагам, стучала мысль в висках. — «Я не боюсь этого