Серая мышка для герцога - Мария Шарикова

— Я люблю её, — ответил Виктор. — И она любит меня. Этого достаточно.

Мистер Фэрроу молчал долго, очень долго. Потом поднялся, подошёл к окну и, глядя на улицу, залитую дождём, произнёс:

— Я не могу дать вам ответ сегодня. Я должен подумать. Я должен убедиться, что вы тот, за кого себя выдаёте.

— Я понимаю, — сказал Виктор, поднимаясь.

— Но… — мистер Фэрроу повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Я разрешаю вам ухаживать за моей дочерью. Официально. Под присмотром её подруги или родственников. Я хочу видеть, как вы ведёте себя с ней. Я хочу убедиться, что ваши намерения серьёзны.

Виктор почувствовал, как гора свалилась с его плеч.

— Спасибо, — горячо воскликнул он, и его голос дрожал. — Спасибо вам, мистер Фэрроу. Я не подведу вас.

— Посмотрим, — ответил тот, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. — Посмотрим.

******

Эшли ждала его в гостиной, когда он вышел от её отца. Она сидела на диване, бледная, с красными глазами, и, увидев его, вскочила.

— Что он сказал? — спросила она, подбегая к нему. — Он согласился? Он позволит нам быть вместе?

Виктор обнял её, прижал к себе и прошептал:

— Он разрешил мне ухаживать за тобой. Официально. Под присмотром.

— Официально? — переспросила она, поднимая на него глаза. — Что это значит?

— Это значит, что я могу приезжать к тебе, приглашать тебя на прогулки, дарить цветы. Но только в присутствии твоей подруги или родственников. Он хочет убедиться, что я достоин тебя.

— Ты достоин, — сказала она, обвивая руками его шею. — Ты более чем достоин!

— Я постараюсь доказать ему это, — ответил он, целуя её в лоб. — Я докажу ему, что я — не тот, кем меня считают.

Эшли улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что у него замерло сердце.

— Я верю в тебя, — уверено заявила она. — Я всегда верила. Даже когда боялась себе в этом признаться.

Виктор поцеловал её — нежно, почти благоговейно, как будто она была святыней. И в этом поцелуе было обещание на всю жизнь, навсегда.

— Я люблю тебя, Эшли Фэрроу, — прошептал он. — И я сделаю всё, чтобы быть достойным тебя.

— Ты уже достоин, — ответила она. — Ты всегда был достоин. Просто я была слепа.

Виктор улыбнулся, взял её за руку и повёл к дивану. Они сели рядом, и он рассказывал ей о разговоре с её отцом, о своих планах, о том, как будет ухаживать за ней. Она слушала, смеялась, и её глаза сияли.

Впервые за долгие годы Виктор чувствовал себя счастливым. Не потому, что получил разрешение. А потому, что она была рядом. Потому что она верила в него. Потому что она любила его.

А впереди были долгие недели ухаживаний, встреч, разговоров. Были испытания, которые он должен был пройти. Был отец Эшли, который, возможно, ещё не раз усомнится в нём. Но он не боялся. Потому что теперь у него была цель. И он знал, что ради неё он готов на всё.

Он вышел из дома Фэрроу, когда дождь уже кончился и в облаках показалось солнце. Он сел в экипаж и велел ехать на Беркли-сквер. В голове его роились планы. Куда пригласить Эшли завтра, какие цветы подарить, что сказать её отцу, чтобы тот поверил в него.

Он знал, что это только начало. Что впереди ещё много трудностей. Но он был готов. Ради неё. Ради их любви. Ради будущего, которое они построят вместе.

Он закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгие годы он смотрел в будущее с надеждой. И у это будущего было имя — Эшли.

Следующие три недели стали для Эшли самыми счастливыми и самыми мучительными в её жизни. Счастливыми — потому что Виктор был рядом. Мучительными — потому что он был рядом не так, как ей хотелось. Он приезжал каждый день, приносил цветы, книги, маленькие подарки. То изящную шкатулку для украшений, веер с ручной росписью, то французские духи в хрустальном флаконе. Они гуляли по Гайд-парку под неусыпным оком Люси или, в дождливые дни, сидели в гостиной дома Фэрроу, где мистер Фэрроу, сидя в соседней комнате с газетой, делал вид, что не слышит их тихих разговоров и сдержанного смеха.

Но он не мог остаться с ней наедине. Не мог обнять её так, как ему хотелось. Не мог поцеловать так, как они целовались в беседке у озера. Каждый раз, когда его пальцы задерживались на её руке дольше, чем следовало, или его взгляд становился слишком откровенным, Люси кашляла, или отец, словно по команде, входил в комнату с каким-нибудь нелепым вопросом.

— Твой отец — гениальный тактик, — прошептал Виктор однажды, когда мистер Фэрроу в третий раз за час появился в дверях гостиной, чтобы спросить, не хочет ли герцог выпить чаю. — Он изводит меня медленно, но верно.

— Он просто проверяет тебя, — ответила Эшли, сжимая его пальцы под столом, туда, где Люси не могла видеть. — Хочет убедиться, что твои намерения серьёзны.

— Мои намерения серьёзны как никогда, — сказал он, и в его глазах мелькнул тот самый огонь, от которого у неё замирало сердце. — Но если он будет продолжать в том же духе, я начну подозревать, что он хочет не выдать тебя замуж, а оставить при себе навсегда.

Эшли рассмеялась, и этот смех, лёгкий и счастливый, разнёсся по комнате. Люси, сидевшая в кресле у окна, подняла голову от книги и улыбнулась, но ничего не сказала.

*******

Каждый вечер, когда Виктор уезжал, Эшли поднималась к себе и долго стояла у окна, глядя на улицу, где ещё несколько минут назад стоял его экипаж. Она думала о нём — о его голосе, о его глазах, о его руках, которые так нежно, так осторожно касались её. Она вспоминала их поцелуи в саду у Люси, в библиотеке, в беседке у озера, и её тело охватывал жар, от которого невозможно было уснуть.

Она хотела его. Хотела так, что иногда ей казалось она сойдёт с ума от этого желания. Она хотела, чтобы он обнял её, прижал к себе, целовал так, как целовал тогда, когда они были одни. Она хотела, чтобы он сделал её своей навсегда, безвозвратно, до конца жизни.

Но он ждал. Он был терпелив, как охотник, выслеживающий добычу. Он знал, что отец наблюдает за ним, и не давал повода для сплетен. Он был безупречен — вежлив, галантен, сдержан. И эта его сдержанность сводила