Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм

Диана не защищалась. Ее руки сами взлетели к его плечам, пальцы впились в плотную ткань сорочки, сминая ее, скользнули к затылку, запутавшись в жестких темных волосах. Все те барьеры, которые она выстраивала в спальнях великой княгини, ее ледяная аналитическая броня рухнула в одно мгновение. Здесь не было истории Российской империи шестьдесят девятого года. Был только этот мужчина, живой, горячий, пахнущий пылью и безумной страстью, заставлявшей кровь кипеть в жилах. Он целовал ее лицо, ее сомкнутые веки, виски, жадно вдыхая запах ее волос, ее кожи, словно человек, выбравшийся из ледяной проруби к огню.

- Четыре месяца. - Хрипел он между поцелуями, не выпуская ее из кольца своих рук. - Ты знаешь, каково это засыпать в избах и видеть тебя перед собой каждую ночь? Знать, что ты там, среди этих холеных мерзавцев, и я не могу даже коснуться твоей руки?

- Роман. - Ее голос сорвался на полушепот.

Он не слушал. Его пальцы торопливо, почти слепо расстегивали костяные пуговицы ее пальто. Тяжелый драп упал к их ногам на ковер. Следом полетели капор и шелковый платок. Под пальто на ней было тонкое шелковое платье цвета речной волны, то самое, в котором она дежурила утром. Воронецкий подхватил ее на руки и опустил на широкий кожаный диван у печки, опустился перед ней на колени, его горячие ладони легли на ее бедра, оглаживая шелк, поднимаясь выше, к узкой талии, стянутой корсетом. Дыхание его было прерывистым, тяжелым; в полумраке комнаты его глаза горели темным, первобытным огнем.

- Я больше не вернусь в Ярославль один. - Глухо, с яростной нежностью произнес он, глядя ей прямо в глаза. - Завтра цесаревич подпишет представление. Пусть лишают звания и высылают из столицы... но ты будешь моей. Сегодня. Сейчас.

Его рука скользнула к крючкам лифа. И в этот момент Диана вздрогнула. Ее рука перехватила его запястье. Она не оттолкнула его а просто остановила движение его пальцев, вжав свою ладонь в его пульсирующую вену.

Роман замер. На его лице отразилось мучительное, почти дикое непонимание:

- Аглая?

Диана тяжело дышала. Ее грудь под тонким шелком вздымалась так, словно она бежала без оглядки версту. Ее щеки пылали лихорадочным румянцем, губы были припухшими от его поцелуев, а в темных зрачках всё еще плескался тот же пожар, что сжигал его самого. Но сквозь этот пожар уже пробивался холод. Тот самый безжалостный, спасительный холод расчета, который спасал ее от петли и равелина все эти три года.

- Посмотри на меня, Роман. - Тихо, но с абсолютной, звенящей твердостью произнесла она. - Посмотри мне в глаза.

Воронецкий не отвел взгляда. Желваки на его скулах ходили ходуном, зубы сжались так, что послышался сухой треск:

- Зачем? Чтобы ты снова заговорила о параграфах уложений?

- Чтобы ты вспомнил, кто мы такие. - ее голос стал ниже, приобретая ту завораживающую глубину, перед которой отступали министры. - Если ты сейчас сорвешь этот корсет... что произойдет дальше, Роман? Ты возьмешь меня здесь, на пыльном диване тайной квартиры. Как содержанку. Как тайную любовницу, которую прячут от дворцовых лакеев.

- Ты не содержанка! - Яростно выдохнул он, пытаясь высвободить руку. - Ты женщина, ради которой я готов сжечь этот город! Я женюсь на тебе! Завтра же найду приходского попа за заставой!

- И этот поп пойдет под суд в консисторию через два часа после венчания. - Отрезала Диана, не разжимая пальцев на его запястье. - А ты лишишься звания присяжного поверенного. А меня с позором выставят из Аничкова дворца без права въезда в столицу.

Она медленно приподнялась, садясь на диване и глядя на него сверху вниз:

- Ты хочешь сломать всё, что мы строили эти три года, ради одной ночи и потешить мужскую гордость?

- Это не гордость! - Сдавленно прорычал Воронецкий, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, рвущая душу боль, что Диана внутренне сжалась. - Это любовь, черт бы тебя побрал! Настоящая, человеческая любовь! Ты вообще способна чувствовать, Замятина? Или в твоей груди вместо сердца тикает карманный хронометр цесаревича? Я живой человек! Я не могу смотреть, как ты улыбаешься свитским генералам, зная, что не имею права обнять тебя на глазах у людей! Я устал быть призраком!

В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было, как за стеной глухо капает вода в водосточной трубе да потрескивают последние угли в печи.

Диана смотрела на него.

Впервые за всё время их знакомства она увидела на дне его глаз не просто адвокатский азарт или страсть, а ту самую смертную, изматывающую усталость, которая ломает сильнейших мужчин пореформенной России. Он был гигантом в зале Сената, громил министров и выдерживал угрозы ярославских помещиков, но перед этой стеной сословного лицемерия он чувствовал себя беспомощным мальчишкой.

Ее пальцы на его запястье дрогнули. Медленно, бережно она разжала хватку. Ладонь Дианы поднялась к его лицу. Она коснулась его щеки нежной теплой ладонью, оглаживая жесткую щетину на его скуле:

- Роман... Милый мой, безумный Роман...

Он вздрогнул.

- Ты думаешь, мне легко? - Прошептала она, и в ее глазах блеснули настоящие, непритворные слезы. - Ты думаешь, я сделана из железа? Каждый раз, когда ты уезжаешь на месяц в эту глушь, я не сплю ночами, боясь получить депешу о выстреле из-за кустов. Каждый раз, когда графиня Воронцова на балу цедит сквозь зубы сплетни о "ходатае с сомнительным происхождением", мне хочется вырвать ей язык голыми руками. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю так, как никого никогда не любила в жизни.

Воронецкий замер. Его дыхание перехватило.

- Но именно поэтому я не позволю нам проиграть. - Продолжала Диана, глядя ему прямо в душу. - Наша победа стоит слишком дорого, чтобы сдать ее на пороге триумфа. Ты не будешь прятаться по заставам. Не возьмешь меня тайком, как краденую вещь. Ты войдешь в церковь Святого Пантелеймона через парадные двери. При орденах и золотом шитье статского советника. И принимать свою невесту ты будешь из рук великой княгини Марии Федоровны, а не из наемного экипажа!

Она наклонилась к нему и запечатлела на его лбу долгий, чистый, благословляющий поцелуй:

- Цена нашего целомудрия сегодня это наше абсолютное могущество завтра. Потерпи. Последний бой остался за нами.

Воронецкий закрыл глаза. Его широкие плечи опустились. Вся ярость, всё темное, клокочущее пламя постепенно улеглось, сменившись тяжелым, угрюмым,