Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Лекарь откашлялся, мгновенно уловив суть.

— Вы абсолютно правы, ваша светлость. Все необходимые и... специфические рекомендации будут переданы личному лекарю её величества, госпоже Эдис. Она весьма сведуща и опытна в подобных вопросах и сможет обеспечить наилучшую заботу. Вам не стоит чрезмерно волноваться.

Когда все разошлись, а служанки вернулись и помогли мне переодеться из официального платья в удобное легкое.

Когда я осталась в огромной, тусклой комнате с моими мыслями, подавленность накрыла с головой. Я села у окна, уставившись в мрачность улицы, где редкие огни дворцовых фонарей тонули в первом снегопаде, утопающем в темноте наступившего вечера.

Люблю зиму, первый снег, но я не могу возрадоваться.

Я не хотела читать — буквы прыгали перед глазами. Не могла вышивать — пальцы не слушались. Я просто сидела, положив руки на ещё плоский живот.

Внутри меня теперь жило это. Часть его. Часть того, кто превратил мою жизнь в заточение. Как я смогу отделить одно от другого?

Бабка говорит о любви, но эта любовь казалась чем-то абстрактным.

Страхи роились, как осы. А что, если у ребёнка будут его глаза? Его улыбка? Смогу ли я тогда смотреть на него без содрогания? А что, если Наиль, получив желанного наследника, потеряет ко мне последние призраки сдержанности?

И Эрик... Мысль о нём вызывала острую, почти физическую боль. Ранее между нами существовала непреодолимая преграда, но теперь возникла ещё одна, гораздо более прочная и биологически обусловленная. Я была отмечена. Принадлежала императору самым бесповоротным образом.

Даже взгляд Эрика, если он когда-либо снова обратится на меня, будет теперь другим. Он будет видеть не просто несчастную императрицу, а беременную жену своего повелителя. Пропасть стала шириной в целую жизнь.

Я провела ладонями по лицу.

Сегодня Наиль смотрел на меня как на драгоценность, и это было отвратительнее его гнева. В его счастье было что-то ненастоящее, и от этого становилось только страшнее.

Что будет, когда это счастье растворится, сменится очередной вспышкой ярости?

Роза Петровна в голове притихла, позволяя мне нагореваться.

Я повернулась на бок, прижав ладони к груди, и тихо, чтобы не услышали даже стены, заплакала в подушку — от бессилия, от непонятной тоски по чему-то, что, возможно, никогда уже не случится.

Маргарет Дак Роберти

Фарфоровая чашка в моих руках казалась изящной и почти невесомой. За окном бушевала поздняя осень. Листья — жёлтые, багровые, цвета запёкшейся крови — кружились в безумном хороводе под свист ветра, то взмывая вверх, то падая в грязь садовых дорожек. Я наблюдала за этим хаосом, глотая обжигающий чай, и пыталась спрятаться за его горьковатым ароматом от того шума, что заполнял эту уютную, но такую душную комнату.

Мой розовый корсет — нежный, как первая весенняя заря, казалось, светился в полумраке гостиной, но мне он был тесен. Удушающим. Как и всё здесь. Как и эти разговоры. Как и эти женщины.

Виктория, в своём решительном персиковом платье, щебетала без умолку, её пухлые, накрашенные в тон губы складывались в восхищённую улыбку.

— Представляете, это же такое счастье! — Её голубые глаза сияли неподдельным, почти детским восторгом, от которого меня слегка подташнивало. — После всех этих месяцев ожидания! Я всегда знала, что её высочество жаждет наследника. Это же главное предназначение любой женщины, не так ли, Лоран?

Лоран, племянница графа Аррена — скромная серая мышь в простом, но изящно украшенном кружевом платье цвета слоновой кости — лишь вспыхнула румянцем и торопливо кивнула. Её кроткий нрав не позволял спорить, даже если бы у неё вдруг обнаружилось собственное мнение. В отличие от неё, у меня оно было.

Я слушала, слушала и снова слушала, как они строили воздушные замки на песке слухов, и единственное, чего мне хотелось, так это кричать. Их ограниченный интерес сосредоточился на мираже, на показной сказке, в которой юная императрица, осенённая благодатью, счастливо ждёт долгожданного наследника. На последнем публичном мероприятии они не заметили тёмных кругов под её глазами. Не увидели, как её тонкие, почти прозрачные пальцы сжимались в кулаки при его появлении. Они принимали её затравленное молчание за глубокую покорность, а опущенный взгляд — за смирение.

— Я уверена, это будет мальчик, — мечтательно протянула мисс Донуа, поправляя безупречный локон. — И, представьте, он унаследует глаза его величества, но волосы будут светлыми, как у матери. Такое редкое, красивое сочетание...

Анна Обер, тихая девушка с лицом невинной голубки, робко вставила:

— Мне почему-то кажется, будет девочка. Миловидная, светловолосая... Точная копия её величества в детстве.

Лоран, наконец оторвавшись от созерцания узора на своей чашке, бросила на меня короткий, вопросительный взгляд.

— А вы что думаете, Маргарет?

Все взгляды устремились ко мне. Я почувствовала, как под корсетом учащённо забилось сердце. Сказать правду? Раскрыть карты было бы глупо и опасно.

— О, я думаю, Природа любит сюрпризы, — произнесла я плавно, с лёгкой, ничего не значащей улыбкой, которую оттачивала годами перед зеркалом. — Главное, чтобы ребёнок был здоров. А пол и цвет волос... Это уже лотерея судьбы.

Мой ответ был безупречно-бестрастным, как и всегда, словно отшлифованный агат. Он угодил Лоран и Анне, но не Виктории... Та фыркнула, в голубых глазах мелькнул огонёк азартной сплетницы, получившей новую дозу.

— Лотерея, говорите? — она наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота, который был слышен всем. — А вот во флигеле для прислуги уверяют, что это не лотерея, а... тщательно спланированный результат. Говорят, его величество лично консультировался с некими старыми трактатами, связанными с звездами, чтобы зачать именно мальчика. А одна из горничных покоев её величества клянётся, что видела, как лекарь приносил какие-то особые настои... Для укрепления духа и тела, разумеется.

Она сделала многозначительную паузу, смакуя произведённый эффект.

Лоран ахнула и прижала ладошку к груди. Анна густо покраснела, опустив глаза. Меня же от этих ядовитых россказней начало слегка подташнивать.

Сплетня — это мощное оружие, которое Виктория использовала с наивной решимостью ребёнка, размахивающего игрушечным мечом. При этом она не осознавала, какой урон может причинить своими словами.

— А ещё поговаривают, — продолжила она, видя, что её слушают, — что сама герцогиня Кальвини почти не отходит от императрицы. Будто бы опасается... ну, вы понимаете... Высокое положение, такое бремя, душевно не каждый может выдержать. Особенно