Серая мышка для герцога - Мария Шарикова
Лондон внизу спал, укутанный плотным, влажным одеялом тумана. Где-то там, на другой, менее фешенебельной стороне города, в скромном, но, как он знал, уютном и наполненном книгами доме своего отца, спала сейчас и Эшли Фэрроу. Спала ли? Или лежала без сна в темноте, размышляя над его безумным, ошеломляющим предложением, ее ясный, аналитический ум отчаянно пытаясь взвесить все очевидные риски и призрачные выгоды?
Он закрыл глаза, и память, верная и неумолимая, перенесла его в тот день. Колючий, пронизывающий холод декабря, вырывающий из легких пар. Его норовистый жеребец, взбешенный хрустом обледеневшей ветки, понес вдоль самого края обрывистого берега. А затем — отчаянный, нечеловеческий крик, плеск, и маленькая фигурка в темно-синем платье, исчезающая в черной, как смоль, воде запруженной речушки. Он даже не думал, не размышлял — его тело среагировало раньше сознания: рывок с седла, сброшенный на лету тяжелый сюртук, ледяной шок от воды, обжигающей, как раскаленное железо. Он нашел её почти сразу, схватил за промокшие, невероятно тяжелые юбки, с трудом вытащил на скользкий берег. Она была легкой, как пушинка, и хрупкой, как фарфоровая куколка. Лицо — белым, губы — синими, ресницы слиплись от ледяной воды. Она судорожно кашляла, её всю била мелкая, неудержимая дрожь, а глаза, широко раскрытые, были полны чистого, бездонного ужаса. Он снял свой собственный, уже промокший насквозь сюртук, укутал ее, растирал ее ледяные руки, бормотал что-то бессвязное и успокаивающее, снова и снова называл своё имя… А потом послышался топот копыт, поднялась суматоха, и он, удостоверившись, что с ней все будет в порядке, что о ней уже заботятся, тихо, не привлекая внимания, ускользнул. Он не желал огласки, не хотел, чтобы его отец узнал об очередной «безрассудной и опасной выходке» наследника. А позже выяснилось, что это его молчание подарило ореол героя и романтического спасителя его лучшему другу.
Он открыл глаза. Туман за оконным стеклом казался теперь не просто погодным явлением, а зримым воплощением той самой паутины умолчаний, полуправд и навязанных ролей, в которой они все были заключены. Он запутался в ней по собственной, сознательной воле. Она же стала её невинной и ничего не подозревающей жертвой.
«До завтра», — сказал он ей. Завтра в её дом явится его оптик. Завтра она должна будет дать ответ. Виктор чувствовал глухую, лишенную всякой логической основы, но неистребимую уверенность, что она согласится. Не потому что доверяла ему — её недоверие и предубеждение были очевидны. А потому что отчаяние и жгучее, неутоленное желание быть наконец увиденной тем единственным человеком были сильнее любого страха. И в этом он понимал её лучше, чем кто-либо другой на свете.
Он задул последнюю свечу и остался стоять в полной, почти осязаемой темноте, лицом к спящему, затянутому пеленой городу, чувствуя на коже висков призрачное, нежное эхо прикосновения её волос и слыша в абсолютной тишине кабинета лишь одно — настойчивое, неумолчное эхо одного-единственного слова, произнесенного без титула, без защиты, без притворства.
«Виктор…»
И в этой объявшей его темноте, где его не видел и не слышал никто, он позволил себе на несколько коротких, драгоценных мгновений быть просто человеком. Человеком, который, возможно, совершил роковую ошибку, начав эту опаснейшую из игр. И человеком, который уже знал, что не может, просто не в силах был поступить иначе.
Глава 5
Сон, если он и был, оказался беспокойным и прерывистым, населенным обрывками разговоров, в которых низкий бархатный голос произносил слова «сделка» и «уроки», а ускользающий профиль Райна растворялся в тумане, не оборачиваясь. Эшли проснулась рано, когда первый бледный свет только начал пробиваться сквозь щели между тяжелыми портьерами в ее спальне. Голова гудела, будто она провела ночь на шумном рауте, а не уехала с него одной из первых, под предлогом легкой мигрени, что, впрочем, не было совсем неправдой.
Когда она быстро приведя себя в порядок спустились в столовую, её отец, мистер Фэрроу, уже сидел за столом в солнечной гостиной, когда она спустилась. Газета была развернута перед ним, рядом стояла чашка с дымящимся кофе. Он поднял на дочь серьезный, внимательный взгляд через очки в простой оправе.
— Ты выглядишь бледной, Эшли. Вечер был слишком утомительным?
— Немного, папа, — честно ответила она, садясь напротив. — Слишком много людей, слишком громкая музыка.
— Гм, — промычал он, возвращаясь к финансовым сводкам. — Общество — это важно, конечно. Но во всем нужна мера. Читать тебе полезнее, чем слушать эти бесконечные сплетни.
Он произнес это без упрека, просто как констатацию факта. Он гордился её умом, но его практичная натура с трудом понимала тонкие мучения девятнадцатилетней девушки, тщетно пытающейся понравиться. Он обеспечил её всем необходимым: хорошим образованием, уютным домом, книгами. Остальное, как он полагал, было делом случая и здравого смысла.
Эшли молча пила чай, слушая, как тикают напольные часы в углу. Вчерашний вечер представлялся ей теперь чередой унизительных провалов. Ее попытка привлечь внимание Райна. Её бегство в библиотеку. И там… самое невероятное. Предложение герцога Хэтфилда. Несмотря на все его уверения в «прагматичной сделке» и «интеллектуальном интересе», это не укладывалось в голове. Зачем ему, блестящему, испорченному, невероятно занятому собственной репутацией повесы, тратить время на неё? Чтобы победить скуку? Это звучало одновременно и правдоподобно, и оскорбительно.
Она уже почти убедила себя, что весь разговор был просто игрой, изощренной насмешкой, которую он к утру забудет, когда в дверь гостиной постучали.
Горничная, немного смущенная, вошла и сделала реверанс.
— Мисс, там господин оптик. По личному распоряжению Его Светлости герцога Хэтфилда. И пакет для вас.
Мистер Фэрроу опустил газету.
— Герцога Хэтфилда? — переспросил он, и в его голосе прозвучала явная настороженность. Он знал репутацию герцога. — Какое отношение герцог имеет к зрению моей дочери?
Эшли почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Он… Он вчера заметил, что мои пенсне сидят не совсем удобно, папа. И любезно предложил помощь своего мастера. Я не придала этому значения, — она солгала, и губы её задрожали.
Мистер Фэрроу изучающе посмотрел на нее, но лишь кивнул.
— Принимай