Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин
Она порылась в соломенном матраце и извлекла небольшую карманного формата Библию и протянула ее Марине.
Марина посмотрела выходные данные. Библия издана в США на Аляске в 1940 году. Она прижала книгу к сердцу, поцеловала и радостно воскликнула.
– Буду завтра читать. Это клад для души. Это – свет маяка в кромешном мраке.
– Так, так, боль моя, – растроганная Авдотья Яковлевна даже прослезилась, – не все еще ослепли во мраке и впали в неверие, не все продали душу и покорились сатане. Во множестве людей и по сей день живет Бог. А Бог есть свет и нет в нем никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине, если же ходим во свете, подобно как он во свете, то имеем общение друг с другом, и кровь Иисуса Христа, сына его очищает нас от всякого греха. Так наставляет нас Иоанн Богослов…
В эту их первую ночь они шептались до самого подъема, радуясь встрече и сближению, забыв, где они находятся и что их окружает.
А камера чесалась, охала, стонала. В открытую форточку изредка залетал струйками прохладный ночной ветерок и было не так душно, как дием.
Девятое мая – День победы камера встретила и провела по-тюремному. На утренней поверке, дважды пересчитав злых, ошалевших от бессонной кошмарной ночи женщин, старший надзиратель со злорадцей и издевкой в пропитом хриплом голосе объявил.
– За нарушение санитарного режима и правил личной гигиены камера оштрафована, все лишаются на сутки пищи и воды.
Строй ответил многоголосым воем.
– За што? Какого такого режима, язви вас в печенку? Ироды! Живодеры!
– Молчать!
– Ково молчать! Параша-то на сколь душ рассчитана? А? на сколь? Скажи. На пятьдесят. А нас сколь? А нас двести пятьдесят. Попробуй-ко сам в этот урыльник походи двести-то пятьдесят разов.
– Молчать! В карцер захотели? Уважу.
– Измываетесь над беззащитными бабами, душегубы.
– Вы что взбеленились? Палки давно не нюхали? По карцеру соскучились? Могу уважить за мое почтение.
Дважды произнесенное с угрозой слово "карцер" возымело действие. Камера мгновенно утихла.
– Ну вот, давно бы так. Раз-зай-дись!
И больше в этот день двери камеры не открывались, только надзиратель часто посматривал в волчок.
Первый день победы в тюрьме был ознаменован тем, что по камерам упорно поползли пущенные кем-то слухи о близкой амнистла по случаю разгрома фашистской Германии и победы в войне. Эти слухи обсуждались бессонными тюремными ночами на все лады: кого и когда выпустят на волю, рисовались радужные картины освобождения. Нигде надежда на чудо, на лучшее не согревает души так, как в тюрьме.
Особенно радовалась скорой амнистии и верила, что она непременно будет вот-вот, не сегодня так завтра Мария Ивановна. Она собрав вокруг себя женщин, говорила убежденно.
– А как же не быть амнистии? Обязательно будет. Вот я к примеру, за что сижу? За что мне отвалили десять лет? Да я за всю свою жизнь не попользовалась ни одной чужой копейкой. Бухгалтер с кассиром жульничали, чтоб им ни дна, ни покрышки, а Мария Ивановна в ответе, у Марии Ивановны ни в чем неповинные дети страдают…
– И не говори, дева, – сочувственно соглашались с ней женщины, – жулик он завсегда сухим из воды выйдет, обкрутит честного человека вокруг пальца.
– И амнистия, ежели она будет, то в первую очередь кого на волю пустят? Жуликов.
– А честные, невинно осужденные подождут.
– Эдак, эдак.
– Бандюги все на волю пойдут, а хто за политику и веру православную – те зостанутся страдать…
Но Мария Ивановна не слушала женщин, а долго еще изливала душу охотно слушающим ее и соболезнующим ей женщинам, что она сном духом ничего н не знала, что осуждена незаконно, что она наивна и глупа, не умела жить, что не посмела и не могла дать кому надо взятку, что только сейчас поняла, что народ мудр, когда говорит, что не помажешь – не поедешь, что век живи и век учись.
Марина и Авдотья Яковлевна верили каждому ее слову, когда люди лгут, то не говорят так искренне и не смотрят так по-детски наивно в чужие глаза.
Но пошел натощак и без воды и день победы, и потекли в оцепенении дни и ночи за ним, а амнистии не объявляли и слухи о скором освобождении постепенно утихали и умирали.
Притихла и Мария Ивановна, только часто тяжело вздыхала и подносила смятый платок к глазам.
Воспользовавшись тем, что оштрафованную камеру в день всенародных торжеств оставили в покое Авдотья Яковлевна собрала у окна за нарами в кружок женщин, поставила на страженье или по блатному на шухере девушку-вшивицу, которой мать била вшей в голове и торжественным голосом стала читать тринадцатую главу из первого послания к коринфянам святого апостола Павла.
1. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не Имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий;
2. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, но не имею любви, – то я ничто;
3. И если я раздам все имение мое и отдам тело свое на сожжение, а любви не имею – нет мне в том никакой пользы;
4. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь на завидует, любовь не превозносится, не гордится;
5. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла;
6. Не радуется неправде, а сорадуется истине;
7. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит;
8. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся,
и языки умолкнут, и знание упразднится;
9. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем;
10. Когда же настанет совершенное, тогда-то, что отчасти, прекратится;
11. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое;
12. Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно тогда же лицом к лицу, теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.
13. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше.
– Вот что такое земная любовь, – торжественно закончила чтение Авдотья Яковлевна, пряча в матрац Библию.
– Мудрено, – вздохнула Мария Ивановна, – не про нас писано.
– Ничего в этом непонятного нашему скудному разуму нет. Мудро – да. Но не мудрено. Но понятно. Это надо понимать сердцем, – говорила тихо Авдотья Яковлевна, – если