Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Стали под развесистой кроной шелковицы как парубок с дивчиной на первом свидании поодаль друг от друга и затанцевал как пивень перед курочкой уже влюбившийся в красивую и статную, совсем еще нестарую вдовицу женолюбивый властелин района.

– Ехал я из третьей бригады, не идет у меня с ума молочно-товарная ферма вашего колхоза. Кругом непорядок. Надои самые низкие в районе, коровы неухоженные, дисциплина развалена, хозяйки, короче говоря, нет. Давно подыскиваю новую заведующую, да не подыщу никак. А тут вдруг осенило. Ба, да вот она новая заведующая фермой. Женщина, сказывают, энергичная, молодая, образованная и, вижу, с характером, строгая. Городская к тому же. Эта наведет порядок.

– Кто же эта женщина, Охрим Нефедович? – краснея, спросила Катерина.

– Да вы, Катерина Павловна. Вас мне сам бог послал. Беритесь-ка, засучив рукава, наводите на ферме порядок. Помогать буду. Дам вам путевку в большую жизнь. Прославлю на весь район, да что район, на всю страну прославлю. Через год героем социалистического труда будете. На новых выборах в Верховный Совет изберем. Слава придет. В газетах писать будут, портреты печатать. А слава, скажу я вам, великое дело. Плохо вы меня еще знаете, душенька моя, в районе я всесилен, что скажу, то и будет. По душе вы мне пришлись, и я не пожалею сил и связей, чтобы…

– Ой, спасибо, Охрим неједович, за доверие, за честь, только какая из меня заведующая фермой, что вы, да я и подости-го к корове не умею, доить-то ладом неспособна, животных боюсь.

– Не хотите получить путевку в большую жизнь? – разочарованно хмуря свои кустистые брови, сквозь зубы процедил Охрим Нефедович, – не хотите стать знаменитостью?

– Ой, не хочу, не хочу, Охрим Нефедович, я женщина простая, скромная, люблю заботу любую, а славы боюсь как огня. Слава людей портит, калечит. Не надо, не надо, ничего мне не надо, я лучше в ланке, лучше с сапой.

Катерина краснела, смущенно теребила на кофте оборку, не знала, как поприличней отделаться от высокого гостя. И вдруг заметила во дворе Оксану.

– Оксана Остаповна, загляни-ка к нам на хвилиночку.

– Зараз, зараз, – отозвалась та.

Охрим Нефедович насупил брови, лицо побагровело, подпрыгнул к подбородку и упал кадык.

– Зачем вы позвали ее?

– По-сусидски.

– Бабуля, пошли в хату, – теребил Кастусик.

– Сейчас, сейчас.

Подошла Оксана, озорно подмигнула Катерине.

– Оксана Остаповна, Охрим Нередович сейчас предложили мне стать заведующей молочно-товарной фермой колхоза. Ну какая из меня заведующая, человек я в селе новый, людей не знаю, в животноводстве ничего не смыслю. А вот вы – самая подходящая кандидатура. Вот кого, Охрим Нередович, надо назначить заведующей. Она наведет порядок.

– Я вас имел в виду, Катерина Павловна, – зло брызгая слюной и насупив брови, вспылил Охрим Нефедович, а в советах я не нуждаюсь, есть своя голова на плечах. Прощайте!

И прыгнув на свою бричку, огрел вороного жеребца плетью по лоснящейся холке и скрылся в облаке пыли.

– Ай да молодец Катерина, ай да умница! Такая знатная красноперка с крючка сорвалась!

И поцеловала соседку в обе щеки.

– Обещал героем социалистического труда сделать?

– Обещал.

– Прославить на всю страну?

– Да. И это обещал.

– Ха-ха-ха. И о портретах в газетах говорил?

– И о портретах.

– И депутатом Верховного Совета хотел сделать?

– И депутатом.

– Ну, Катерина, как ты его быстро раскусила и от ворот – поворот. Да ты спроси у дивчат и молодиц в нашей ланке, кому он не обещал путевку в большую жизнь? Мабуть одной Явдохе бо стара дюже. А то всех знаменитостями хотел сделать и депутатами. Ха-ха-ха. Ну, юморист, ну, клоун. И ось такий балабон районом руководит. Де ж у них очи булы, у начальства у того…Или и там, на верху, такие же пустобрёхи.

В загустившиеся сумерки, когда на западе совсем истлела розово-телесная тесемка угаснувшей зари, Катя-письмоносец принесла Калиновской письмо. Катерина с замирающим сердцем вскрыла конверт. В колени ей выпал клочок бумаги в клеточку, на котором крупными каракулями было написано: "Шановна Катерина Павловна, посылаю вам листа, пришедшего на вашу адресу. З повагою Охрим". И вынув второй конверт, вскрикнула:

– От Мариночки! От родной моей Мариночки!

Письмо было написано на четвертинке плотной серой бумаги со следами от сучков химическим карандашом мелким убористым почерком Марины. И было коротким и мало понятным, словно писалось не Мариной, а каким-то другим человеком. После горячих приветов и поцелуев писалось: "Вот через два с лишним года я получила возможность написать вам. Бумаги нет, пищу на обертке от черкасской махорки, тоже родной, залетевшей к нам из родного края. У меня все нормально, жива, здорова. Свои двадцать пять рублей, что я заработала перед отъездом я получила. Люди славные как родной отец, не обидели, не пожадничали, отдали все сполна. Теперь день и ночь думаю, как их потратить. Хотела купить меду, вы ведь знаете какая я сластена, но меду тут нет потому, что нет пчел, ведь они любят солнышко и цветы, а тут нет ни тепла, ни лип, ни ярко-малинового притягивающего пчел густого пушистого клевера, как у нас в леваде, ни других медоносных цветов, а есть только голубика и костяника, но их люди не едят, а только звери. Когда у вас всходит за левадой ласковое солнце тут стоит ночь. Живем мы весело, народ тут такой веселый, много знаменитых певцов, музыкантов и поэтов. Иной день пляшем до упаду, никак не уймемся. Денег мне больше посылать не надо, этих хватит по горло, у нас же все бесплатно как при коммунизме и тратить их некуда, разве только на махорку, но у меня от нее кружится голова и тошнит цо рвоты. Больше писать не о чем. Жду от вас привета как соловей лета, а соловьев тут нет, есть только грифы. Соловьи любят зеленые рощи, красоту и поэзию, а тут только сопки, скалы, да хвойный лес. Крепко целую вас ваша Марина".

Прочитав письмо и раз, и другой, и третий, Катерину Павдовну осенило: да ведь это язык Эзопа, надо расшифровывать. и она, вчитываясь в каждую фразу, взвешивая каждое слово, расшифровывала:

– Свои двадцать пять рублей, что я заработала перед отъездом означают что ей дали двадцать пять лет лишения свободы. Родной отец – Сталин, славные люди – его сатрапы. Хотела купить меду – жизнь там не мед. Иной раз пляшем до упаду – работают пока не свалятся с ног. Соловьев тут нет – окружена хищными стервятниками. И главное – грифы обитают там, где много падали которой они питаются, значит гибнет много людей. Ах, Мариночка моя несчастная,