Измена. Срок годности - Галина Колоскова

— Рит, — Наташка трогает меня за локоть. — Ты как?

— Нормально, — говорю без паники, ровно, спокойно. Мало ли мужчин с таким именем и отчеством? Мой сейчас в Новгороде на встрече с инвестором. — Пойду воды выпью, что-то в горле пересохло.

— В машине вода, — Наташка протягивает ключи. — Я сейчас, быстро покажу ей вторую комнату и спущусь.

Я киваю. Выхожу в коридор. Нажимаю кнопку лифта. Жду. В голове пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Только цифры этажей мелькают на табло.

В машине сижу минуту, две, три. Пью воду. Смотрю на капли на стекле. Задумываюсь о том, что через два дня у меня день рождения. Тридцать три года. Христос, говорят, в этом возрасте воскрес. А я, видимо, должна умереть.

Звонок от Наташки.

— Рит, ты где? — голос у неё странный. — Она вышла встречать его. Он должен подъехать. Ты... ты как?

— Я поднимаюсь, — борюсь с интуицией, вопящей, чтоб не делала этого. — Хочу посмотреть.

— Не надо, — быстро говорит она. — Рит, не надо, прошу тебя.

— Надо.

Лифт поднимается вечность. Смотрю на себя в зеркало — бледная, глаза огромные, губы дрожат. Беру себя в руки. Сжимаю кулаки. Выхожу на этаж.

Коридор длинный, серый, пахнет штукатуркой. Дверь в квартиру приоткрыта. Я слышу голоса. Её щебетание: «…посмотри, милый, тут так светло, я сразу поняла, это наше». И его голос. Низкий, знакомый до боли. Тот самый голос, что шесть лет шептал мне: «Ритка, ты моё чудо».

Я подхожу к двери. Заглядываю в щель.

Он стоит спиной. В тёмно-синем пальто, которое я выбирала ему в ЦУМе. Обнимает её за талию, одной рукой гладит живот. Наклоняется, целует в макушку. Она смеётся, запрокинув голову.

— Нам здесь будет хорошо, правда? — говорит она. — Ты только не бойся. Я всё устрою.

— Я ничего не боюсь, — отвечает он. — Рядом с тобой я счастлив.

Открываю дверь. Делаю шаг внутрь. Ещё шаг.

Она видит меня первой. Глаза округляются, улыбка сползает.

— Ой, какая вы бледная, — в больших глазах появляется страх. — А вы... вы не болеете? Сейчас говорят идёт страшный грипп.

Он оборачивается.

Наши взгляды встречаются.

В его глазах — ужас. Абсолютный, животный ужас человека, пойманного на месте преступления. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю.

— Андрей, — голос звучит ровно, даже спокойно. Сама себе удивляюсь. — А я тут квартиру присматриваю. Вместо домика в Крыму, помнишь? Ты же обещал, что мы смотаемся на пару дней. Но у тебя командировка, да? Срочная, важная. А я, видишь, без тебя не сижу сложа руки. Досуг нам выдумываю. О будущем беспокоюсь.

Она переводит взгляд с меня на него.

— Ты её знаешь? — спрашивает растерянно.

— Знает, — отвечаю с усмешкой. — Я та самая старуха. Тридцать три года, никакой карьеры, детей нет. Бабка, которую он разменял на молодую матку.

— Рита, — он делает шаг ко мне. — Рита, послушай...

— Не подходи, — выставляю перед собой руку. Ладонь даже не дрожит. Интересно. — Ты уже всё сказал, когда соглашался на эту квартиру. Когда называл меня старой. Когда трогал её живот… — Пожимаю плечами. — Этим всё сказано.

— Это не то, что ты думаешь, — он произносит шаблонную фразу, и я понимаю, что дальше пойдёт стандартный набор: «я люблю тебя», «это ошибка», «она сама». Скучно.

— А я ничего не думаю, — гляжу на него в упор. — Я просто смотрю и вижу чужого человека.

Поворачиваюсь к ней. У неё лицо белое, губы дрожат. Молодая, глупая, счастливая. Скоро она станет умной и несчастной. Но это не моя проблема.

— Квартира хорошая, — растягиваю губы в улыбку. — Только кроватку советую ставить не у окна — дует. И мужа держи крепче. А то знаешь, они такие... скользкие.

Выхожу в коридор. Иду к лифту. Нажимаю кнопку. Спина прямая, ноги не подкашиваются. Только когда двери закрываются, позволяю себе выдохнуть.

В груди пожар. В голове — барабанная дробь. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Не плакать… Только не плакать!

На улице дождь хлещет по лицу, смешивается со слезами, всё же вырвавшимися на свободу. Сажусь в машину, включаю печку на полную, пустым взглядом пялюсь на подъезд.

Телефон вибрирует. На экране — «Демид». Наташкин брат.

— Рита, — голос глухой, встревоженный. — Наташка мне всё рассказала. Ты где?

Я открываю рот и не могу сказать ни слова. Только всхлип. Один, второй. И понеслось.

— Я сейчас приеду, — говорит он. — Сиди в машине. Запрись и сиди. Я буду через сорок минут.

Киваю, словно он меня видит. Сбрасываю звонок. Смотрю на подъезд, из которого сейчас выйдет он. С ней. С их будущим. И понимаю: домой я не вернусь. Никогда.

Потому что дома больше нет.

Плохо соображаю, что сейчас произошло. Не понимаю, каким образом я оказалась в другой части города. Как смогла доехать сюда в таком состоянии? Сколько времени нахожусь в кармане перед аптекой? Что хотела купить? Лекарство от предательства? Таблетку для семейного счастья? Сижу в машине, смотрю на дождевые капли. Они ползут по стеклу, обгоняют друг друга, сливаются в мутные ручьи. За этим можно наблюдать вечность. Особенно когда внутри — пустота.

Телефон вибрирует. Наташка пишет: «Ты как? Он вышел?». Не отвечаю. Потом ещё: «Демид выехал за тобой, скоро будет». Я даже не спрашиваю, откуда она знает. Наташка всегда всё знает. И всегда всё решает.

Сорок минут. Считаю их по каплям. По ударам сердца. По тому, как темнеет за окном. Фонари зажигаются один за другим, жёлтые, едва различимые, больные. Они размазывают дрожащий в лихорадке свет по мокрому асфальту.

Стук в стекло. Вздрагиваю. Демид стоит под дождём без зонта, куртка нараспашку, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Открываю дверь.

— Пересядь, — кивает он на второе сиденье. — Я поведу.

Послушно перебираюсь на пассажирское. Он садится за руль, заводит мотор, включает печку на полную. Тёплый воздух бьёт в лицо, но меня всё равно трясёт.

— Ты как? — спрашивает, глядя на дорогу.

— Нормально.

— Рита?..

Морщусь не желая слышать имя неудачницы, не сумевшей удержать мужа. Сиплю:

— Я в порядке, Демид. Правда. Вези к Наташке.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и выезжает со стоянки.

Мы едем молча. В машине пахнет мокрой тканью и его парфюмом — деревом, табаком, чем-то надёжным. Я смотрю в окно и пытаюсь вспомнить, как дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Получается с трудом.

— Ты ничего не хочешь спросить? — хриплю другу детства.

— Нет.

— Почему?

— Потому