Один день в октябре - Маруся Хмельная

Вечером дома нас ждал Сергей. Его холодность сейчас была заряжена тихим, но ядовитым раздражением. Пока Артем неуклюже показывал ему свой бумажный кораблик, Сергей лишь мельком взглянул на него и кивнул.

— Поставь на полку, не разбрасывай тут, — равнодушно бросил он, возвращаясь к экрану телефона.

Я видел, как сгорбились плечики мальчика, и почувствовал, как сжалось от боли сердце Виталины внутри меня.

— Он разговаривает с ним, как с помехой, — мысленно прошептала она, и в ее голосе не было уже злости, лишь бесконечная усталость и горечь.

— Да, — согласился я, наблюдая, как Артем несет свой кораблик в комнату, стараясь идти как можно тише. — Он разговаривает так со всеми, кто слабее его. И ты позволяешь ему определять твою самоценность и самоценность вашего сына.

На этот раз она не стала спорить. Я лишь ощутил глухую, тягучую волну ее отчаяния, в которой тонули все остальные чувства.

Когда Артем ушел, мы остались с мужем Виталины вдвоем. Он говорил о бытовых мелочах, о счетах, о графике Артема, и каждое его слово было отточенным упреком.

Я молча стоял на кухне, готовя ужин, и слушал его, следуя указаниям Виталины:

— Не смотри на него, иначе он разозлится. Просто кивай. Сейчас он успокоится.

— Он разговаривает с тобой, как с непослушным подчиненным, — не удержался я от комментария, наблюдая, как его фигура в дверном проеме излучает презрительное превосходство.

— А у тебя есть рецепт, как его переделать? — ядовито спросила она.

— Нет. Но у меня есть рецепт, как не позволять другому человеку определять твою ценность.

Она не ответила, но я почувствовал, как ее внутреннее смятение затихло, сменившись тяжелой, тягучей думой.

Когда я наконец лег в кровать, тело гудело от усталости. Это был не физический труд, а постоянное, изматывающее напряжение, в котором существовала Виталина. Ее жизнь была похожа на клетку, где дверцу клетки она держала в руках сама, боясь разжать пальцы.

Я чувствовал, как связь с этим миром начала ослабевать. Двадцать четыре часа подходили к концу. Я собрался с мыслями, чтобы попрощаться, оставить ей какой-то совет, как и договорились.

Но ничего не произошло.

Я не ощутил привычного толчка, не увидел светящегося тоннеля, ведущего домой. Вместо этого зазвонил будильник. Тот самый, оглушительный и раздражающий.

Я открыл глаза и увидел все ту же спальню. Услышал все тот же утренний шум города за окном.

И тут же из глубины сознания, пробиваясь сквозь нарастающую во мне тревогу, донесся испуганный, растерянный голос Виталины:

— Что… почему ты все еще здесь?

Тишина в моем разуме была красноречивее любых слов. Ошибка была не просто в выборе сосуда. Ошибка была в самом дне. И теперь мы оба оказались в ловушке.

Магдайлер

Оглушительный хлопок будильника врезался в сознание, как нож. Я застыл, ожидая, что вот сейчас реальность дрогнет и я окажусь в своем измерении, среди безмолвия и звездной пыли. Но ничего не изменилось. Я по-прежнему лежал в постели, ощущая под спиной мягкий матрас и тяжесть одеяла. За окном заунывно шелестели те же самые осенние листья, окрашенные в тот же самый болезненно-яркий золотой цвет.

— Что… почему ты все еще здесь?! — в голосе Виталины соединились растерянность и паника.

— Не знаю, — ответил я, поднимаясь с кровати и чувствуя, как знакомые мышцы послушно напрягаются. — Со мной это впервые за многие века. Это не просто ошибка сосуда. Это ошибка в самой ткани дня. Где-то мы совершили роковой поступок или, напротив, не совершили нужного.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мир был точной копией вчерашнего. К дому подъезжала машина с дядей Мишей, чтобы отвезти Артема в школу. Когда она остановилась под декоративным кленом, развесившим свои ветви над стоянкой для автомобиля, на водительское окно спикировал яркий лист ровно посередине, как и вчера. Петля времени была безупречной и оттого еще более жуткой.

— Мы попали в петлю времени. Значит, нужно ее разорвать, — заключил я. — Прожить этот день иначе. Не подчиняясь твоим шаблонам. Позволь мне действовать так, как я считаю нужным. Я видел сотни человеческих судеб и могу…

— Нет! — ее мысленный возглас был резким и полным непоколебимой воли. — Это мое тело и моя жизнь! Я не позволю тебе все в ней сломать и натворить бед. Мы будем делать так, как я скажу.

— Вчерашняя стратегия привела нас сюда, — мягко напомнил я, отправившись готовить завтрак.

— Вчера мы просто прожили день. Сегодня мы будем… добрее. Мягче. Я буду уступчивее с Сергеем, не стану спорить с матерью, улыбнусь Алексею. Может быть, тогда все наладится.

Меня охватило странное чувство — смесь восхищения ее наивной верой в то, что доброта способна растопить лед, и раздражения от ее слепоты. Она не видела, что ее мир был выстроен не на взаимности, а на силе и слабости.

— Как пожелаешь, — мысленно вздохнул я. — Я всего лишь пассажир.

Началось все с Алексея. Он подкатил к столу с той же сладковатой улыбкой и той же папкой с «исправлениями».

— Улыбнись и возьми, — скомандовала Виталина.

Я потянулся за бумагой и изобразил на своем лице нечто, что, как мне казалось, должно было сойтись за умиротворенную улыбку. Алексей замер на мгновение, его глаза сузились, изучая меня. Затем его ухмылка стала еще шире, еще самоувереннее.

— Рад, что мы поняли друг друга, Виталина, — сказал он с оттенком покровительства и удалился с видом хозяина положения.

«Он пользуется твоей слабостью», — констатировал я вчера. Сегодня он не просто пользовался — он утверждался в ней, как в незыблемом законе.

Затем зазвонил телефон. Мать. Я приготовился к потоку упреков.

— Соглашайся со всем, — прошептала Виталина. — Скажи «да, мама», «конечно, мама».

Я поднес трубку к уху. Голос женщины, как и вчера, обрушился на меня градом критики.

Я вставлял подобострастные «конечно» и «ты права», чувствуя, как по телу ползут мурашки от унижения. И тут произошло нечто новое.

Вместо того чтобы насытиться, мать Виталины, почувствовав полную капитуляцию, лишь ужесточила натиск.

Она не просто критиковала, она начала давать новые, еще более абсурдные поручения — немедленно перевезти Артема в другую школу, настоять, чтобы Сергей купил дачу, о которой она мечтала. Ее голос звенел торжествующей жестокостью.

— Она воспринимает твою уступчивость не как жест доброй воли, а как признание ее полной правоты, — заметил я, кладя трубку с трясущимися от сдерживаемой ярости руками.

— Она просто хочет как лучше! —