Измена. Это не про нас - Марта Макова

Но сейчас я могла только вымученно кривить губы в горькой улыбке.

Наш дом всегда был моей крепостью, но сейчас казалось, что его стены насквозь пропитаны ложью. Она, как плесень, грязными пятнами расползалась по обоям, по штукатурке. Заполняла собой швы между кафельными плитками кухонного фартука, на глазах разрасталась и шевелила махровыми щупальцами, издевательски посмеиваясь надо мной.

Находится в пустом, преданном хозяином доме, было невыносимо. Казалось, что даже воздух здесь был пропитан сладковатым, трупным запахом лжи и обмана.

Чтобы добраться до мамы, мне не нужна была машина. Они с Николасом год назад купили дом в нашем посёлке.

Я натянула пуховик, с трудом застегнула его на выпирающем животе, накинула капюшон на голову, сунула ноги в мягкие угги и вышла из дома.

Чем дальше я уходила от собственного дома, тем быстрее прибавляла шаг. К дому мамы и Николаса я почти подбежала, придерживая обеими руками тяжёлый живот. Тяжело дыша, нажала кнопку вызова на калитке. У меня был ключ, но врываться без предупреждения к родным рано утром было неудобно и нетактично. Мама с Николасом могли ещё быть в кровати. Я знала, что они должны были прилететь с Кипра вчера поздно вечером, возможно, они ещё спали.

Мама встретила меня на крыльце дома. Стояла в домашних тапочках и кутаясь в наброшенную на плечи куртку Николаса.

— Маша, что случилось? — протянула она ко мне руки. — На тебе лица нет, дочь. Дети? Тебе плохо? Болит что-то?

— Мам, мама. — хватаясь за мамины руки и буквально падая в них, просипела я. — У него вторая семья, мам. У него сын как наша Аглая. Андрей мне изменяет, мам. Все эти годы изменяет.

У меня губы тряслись, у меня всё внутри дрожало, живот каменным стал.

— Зайдём, зайдём, Маша. — тянула меня через порог мама. — Тише, родная. Давай в дом. Как ты узнала, Маш? Ты уверена?

— Мам! — взвыла я, переступив порог и обессиленно опускаясь на пол. — Изменяет. Столько лет, мам. Я верила. Я любила его. А у него вторая семья, мам.

— Господи! Маша, Машенька. — подхватив под подмышки, пыталась удержать меня мама. — Ник! Николас! Сюда! Скорее!

Я зарыдала, цеплялась за её руки, как за последнюю надежду, как за последний оплот веры в абсолютную любовь, честности и правды. Потому что мама была святая. Мама была единственной, кому я могла верить. Мама была человеком, который никогда не предаст. Мамина любовь согревала меня с самого рождения.

— Твою же! — склонившаяся надо мной огромная фигура Николаса заслонила собой свет. — Маша. Тише, детка. Всё хорошо. Сейчас, сейчас.

Рыжий великан, как пушинку, подхватил меня на руки и понёс в дом.

— Лида, может, скорую? Что болит, Маш? Ты рожаешь? — обеспокоенно рокотал над головой голос маминого мужа. — Потерпи, Машенька, потерпи. Сейчас. Нужно Андрею звонить.

— Не надо Андрею. — прохрипела я, хватая Николаса за воротник домашней футболки. — Только не ему.

Николас осторожно опустил меня на диван. Мама тут же подсунула мне под поясницу подушку и принялась расстёгивать на мне пуховик.

— Не звоните ему. — выгибаясь в маминых руках, выла я. — Не хочу его видеть. Не могу. Не сейчас, мам.

— Принеси воды, Ник. — уверенно скомандовала мама. — Не надо скорую. У неё истерика.

Я судорожно всхлипывала и тряслась, не в силах совладать с собой и с прорвавшимися, наконец, рыданиями.

— Тише, Машенька, тише. — Стащив с меня пуховик и отбросив его на край дивана, мама села рядом и обняла меня. Крепко прижала к себе. — Не надо так, Машуль. Не стоит никто твоих слёз. Тише, дочь, тише.

— Как же так, мам? Как он мог? Почемууу… — скулила я, уткнувшись в тёплое, родное плечо.

— Родная моя…

Мама прижимала меня к себе и гладила, гладила. По голове, волосам, по плечам, по спине. Отпустила, только когда пришёл Николас, присел на корточки у наших ног и протянул мне стакан с водой.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками. — хмуря рыжие брови, приказал Николас.

У меня руки тряслись так, что холодный хрусталь стакана бился о зубы, а вода выплёскивалась через край, заливая домашнее платье. Я из собственного дома бежала, как из пожара, в чём была: в домашней одежде, в уггах на босу ногу, без шапки и шарфа. Только ключи и телефон в кармане пуховика.

— Что случилось, Лид? — видя, что со мной сейчас говорить не получится, Николас взылся выяснить у мамы. — На вас обеих лица нет. Почему не надо звонить Андрею?

— Потому что. — сердито отрезала мама и покрепче прижала меня к себе, поцеловала в висок и мокрую от слёз щёку. — Успокаивайся Машуль. Всё хорошо будет. Мы с Ником рядом. Успокаивайся, ты только себе и ребёнку сейчас хуже делаешь. Мы во всём разберёмся. Только не плачь.

— Он мне изменяет, мам. — икнула я в полупустой стакан. — У него сын Прохор. Я видела их, мам.

— Маленькими глотками, медленно. Не торопясь. — напомнил мне Николас и вопросительно посмотрел на маму.

Я сделала ещё несколько небольших глотков и, наконец, смогла вздохнуть. Вытерла свободной рукой мокрые от слёз щёки.

— Ты уверена? — внимательно посмотрела на меня мама. — Ты не могла что-то напутать, не так понять? Где ты их видела?

— В аэропорту вчера вечером. Приехала встречать его из Китая, а он прилетел на рейсе из Эмиратов. Они все вместе прилетели. Марина эта его и сын.

Мама с Николасом молча переглянулись.

— Может это его коллега или подчинённая с ребёнком летала в командировку с Андреем? — не очень уверенно предположила мама.

— В командировку с ребёнком? — с сомнением хмыкнул Николас.

— Разные ситуации бывают. — пожала плечами мама. — Может, она мать-одиночка и ей не с кем было оставить сына.

— Из Эмиратов, мам. Не из Китая, как он говорил мне. Мальчик называл Андрея папой. — разбила я хрупкую надежду мамы, что её замечательный, её любимый и уважаемый зять не лицемерный подлец. — И Марина эта. Она вела себя слишком уверенно, как будто имела все права на моего мужа. Как жена она себя вела. У них давно семья, мам. Самая настоящая. С которой можно в отпуск летать. Почему ты мне не веришь?

— Я тебе верю, Маш, верю. — успокоила меня мама. — Просто в жизни бы не подумала, что Андрей на такое способен.

— Я тоже. — всхлипнула я, протягивая Николасу пустой стакан. — Но это так.