100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

— Люба, — сказал Сергей. Не Зайцева, не Любовь Матвеевна — просто Люба, и это прозвучало иначе, чем раньше. — Я хочу сказать кое-что.

— Если это снова про тетку, то я не взяла с собой смену одежды для тебя.

Он не улыбнулся, смотрел серьезно.

— Про школу. Я хочу извиниться. За все, что было.

Тишина, река текла себе, не интересуясь человеческими делами. Я смотрела на него и ждала, пока первый рефлекс: острый, защитный, готовый выдать что-нибудь колкое.

— За все, — повторила. — Это большое слово.

— Я понимаю.

— Значит, за «Жирного Зайца»? За берег в десятом классе? За три года, пока ты придумывал новые способы сделать так, чтобы я не забывала, какая я?

Он не отвел взгляд, это было неожиданно.

— Да. За все это.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем извиняешься сейчас? Пятнадцать лет прошло. Я уехала, выжила, построила жизнь. Зачем тебе это надо? Очистить совесть? Сбросить груз?

Он помолчал, не так, как молчат, когда не знают ответа, а так, как молчат, когда знают, но слова идут с трудом.

— Потому что ты приехала. И я смотрю на тебя и вижу, что оно никуда не делось. То, что я сделал, оно в тебе сидит.

— Ничего во мне не сидит.

— Сидит. Иначе ты бы не поправляла каждый раз, когда я говорю «Люба». Иначе ты бы не ждала, что я скажу что-нибудь про вес. Иначе ты бы не толкала людей в озеро за слово «тетка».

Я открыла рот. Закрыла.

Вот же.

— Ты психолог теперь? — сказала наконец. — Надо же. Диплом выдают вместе с трактором?

— Нет. Просто я смотрел.

— На что смотрел?

— На тебя. Тогда и сейчас.

Это было слишком прямо. Я не была готова к такой прямоте от человека, который вчера назад въехал в мою машину и не узнал меня.

— Латышев, — сказала осторожно. — Не надо делать из этого историю. Ты был подростком. Подростки жестокие. Я это знаю, ты это знаешь. Принято.

— Это не «принято». Это «прощено» или «не прощено».

Долгая пауза. Река. Ивы. Небо совсем розовое уже над полем.

— Не знаю, — сказала я честно. Честнее, чем собиралась.

Он кивнул. Не надавил, не стал просить большего.

— Ладно, — сказал тихо. — Это честно.

Мы постояли молча еще минуту — не неловкой тишиной, а какой-то другой, которая бывает, когда слова закончились и это нормально. Потом Симон потянул поводок в сторону дома, и я пошла за ним.

— Спокойной ночи, — сказал Сергей в спину.

— Спокойной ночи, — ответила, не оборачиваясь.

Не знаю — это было правдой. Первой настоящей правдой за весь этот длинный, странный, никуда не помещающийся день. Симон шел рядом, важно и молча.

— Не говори ничего, — предупредила я его.

Он не сказал. Но морду отвернул с видом существа, у которого есть свое мнение. Ну, а что было делать? Закатить скандал? Кстати, да, это была бы хорошая идея, но я устала, вот не сегодня, реально не сегодня.

Закачу завтра. И скажу, что пусть они свои извинения заберет себе.

Неделя в деревне сделала со мной кое-что неожиданное.

Я начала высыпаться. По-настоящему, до дна, без будильника и без ощущения, что тебя всю ночь слегка перемалывали.

Просыпалась сама, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, лежала минут десять просто так, и это было нормально. Никакой вины за потраченное время. Никакого списка задач, который разворачивался в голове еще до того, как ноги касались пола.

Москва так не умеет. Я даже немного поправилась, что бабуля отметила с нескрываемым торжеством.

— Вот! — сказала она, накладывая мне четвертый блин. — Я же говорила. Свежий воздух, нормальная еда. А не эти твои салатики с травой и кусочком огурчика.

— Бабуль, я не ем салатики.

— Ну и правильно. Кролики едят салатики. А люди едят борщ.

Спорить с этой логикой было невозможно, поэтому я съела четвертый блин.

Симон за эту неделю окончательно перешел на бабушкину сторону. Формально он все еще спал на моей кровати, но сердцем был уже там, у плиты, рядом с запахом пирогов и вечной подушкой на кухонном стуле.

Предатель жил хорошо и не стеснялся.

С Сергеем мы не виделись. Точнее, почти не виделись. Один раз его трактор прошел по улице утром, я стояла у окна с кружкой кофе и смотрела, не двигаясь, пока он не скрылся за поворотом.

Потом допила кофе и сказала себе, что просто смотрела в окно. Бывает.

Разговор у реки сидел в голове занозой, не болезненной, но ощутимой. Ты была единственная, кого я замечал.

Я прокручивала это раз десять, каждый раз находя новые причины не верить. Слова — это слова. Люди говорят много всего вечером у реки, когда небо розовое и настроение лирическое. А утром они едут на тракторе и думают про надои.

Именно с такими здоровыми мыслями я и вышла в огород в то утро.

На мне были старые шорты для дачного режима и которые в Москве не надела бы ни за что: выцветшие, в мелкий цветочек, куплены лет семь назад и давно отправлены в категорию «только дома».

Майка с огромным принтом вишенок на груди. Волосы собраны кое-как, резинкой, которую нашла в кармане. Без макияжа, разумеется, какой макияж в огород в девять утра.

Симон сидел у грядки и наблюдал, пока я воевала с кустом смородины. Куст был старый, упрямый и явно привык побеждать. Но я решила, что буду помогать бабули, а не просто так лежать тюленем на раскладушке.

— Смотри и учись Симон, — сказала я ему, перехватывая ветку. — Вот так выглядит настоящая женщина. Без фильтров и без лишних иллюзий.

Симон зевнул.

— Спасибо за поддержку.

Бабуля вышла на крыльцо, посмотрела на мои успехи и сказала в сторону улицы:

— Сереженька! Заходи, заходи, дорогой!

Сереженька? Дорогой? Какого….

Я распрямилась так резко, что хрустнула спина. Сергей входил в калитку с небольшим ящиком инструментов. Огляделся, увидел покосившиеся доски в дальнем углу забора и кивнул бабуле — пришел чинить, все понятно, деловой визит.

Потом увидел меня.

Вот в этот момент я очень пожалела об отсутствии хотя бы туши на ресницах.

Он смотрел секунды три, не дольше, но достаточно, чтобы я успела вспомнить про шорты с цветочками, про майку вишенками и про то, что волосы собраны резинкой от брокколи. Я не была уверена, что это именно резинка от брокколи, но ощущение было именно