Академия волков. Темная кровь - Ульяна Соболева

"Некоторые жизни стоят целое состояние. Другие отдают даром. Но даже у самых дешёвых есть своя цена."

Дорогой несуществующий дневник,

Если бы ты был настоящим, я бы написала: меня зовут Алая Морен, мне восемнадцать лет, и я человек. В деревне, которую мир забыл, это звучит как диагноз. Здесь быть человеком — значит быть бракованным товаром на распродаже. Быть никем. Но знаешь что? Я не из тех, кто готов покорно ждать своей очереди на свалку истории. Я смотрю в глаза даже тем, кто хочет меня растерзать. И особенно — в свои собственные.

Морхоллоу — это место, где время решило взять отпуск и больше не вернуться. Деревня существовала в каком-то параллельном измерении, где прогресс считался ругательством, а надежда — роскошью для богатых. Здесь не было ни больших дорог, ни высоких зданий, ни даже намёка на то, что где-то существует XXI век.

Улицы больше походили на тропы для особо упорных пешеходов: узкие, покрытые гравием и пылью, которая прилипала к обуви, как назойливые воспоминания. После дождя всё превращалось в болото, способное поглотить не только ботинки, но и последние остатки оптимизма.

Знаешь, дневник, когда люди говорят "живописная деревушка", они явно имеют в виду не это место. Если Морхоллоу и можно назвать живописным, то только в стиле "апокалипсис после апокалипсиса".

Единственный магазин стоял в центре деревни, как памятник человеческому упорству. Его покосившаяся вывеска и вечно запотевшие окна создавали впечатление, что внутри продаются не продукты, а разочарования в красивой упаковке. Ассортимент был впечатляющий: хлеб, крупы, консервы и пиво для тех, кто ещё не потерял веру в алкогольное спасение.

Фонари вдоль центральной улицы работали по принципу русской рулетки — никогда не знаешь, какой из них решит осветить твой путь, а какой оставит тебя наедине с темнотой. Ночью деревня не светилась — она тлела, как последняя надежда.

Романтично, правда? Идеальное место для съёмок фильма ужасов. Или комедии — зависит от чувства юмора.

Лес начинался сразу за деревней, тёмный и густой, словно природа решила создать идеальную декорацию для сказок Братьев Гримм. Деревья стояли так близко друг к другу, что казалось, будто они шепчутся о чём-то зловещем. Местные избегали ходить туда без крайней необходимости. Даже днём лес выглядел так, будто в нём водились вещи, которые лучше не встречать.

А за лесом — холмы, покрытые травой, которая выглядела так же уныло, как и всё остальное в этих краях. Летом туда выгоняли коров, и единственными звуками были коровьи звонки. Зимой всё покрывалось снегом, и тишина становилась такой плотной, что можно было нарезать её ломтиками.

Я закончила школу год назад. Школа была настолько маленькой, что её можно было бы спутать с сараем, если бы не табличка "Образовательное учреждение". Учебники помнили времена, когда динозавры ещё не вымерли, а учителя выглядели так, будто завидовали динозаврам.

Я была хорошей ученицей. Слишком хорошей для этого места. Учителя сначала радовались, потом начинали раздражаться. Они говорили, что у меня "острый язык" и "неправильное отношение". Я не спорила — зачем врать?

"Будущее у тебя должно быть хорошее, если ты не испортишь его своим характером," — сказала как-то учительница математики. Бедняжка. Она не знала, что у меня вообще нет будущего. А характер — это единственное, что у меня есть.

После школы я осталась дома, потому что варианты закончились вместе с аттестатом. Колледжи и университеты — это для тех, у кого есть деньги. А у нас с тётей деньги были только на картошку, дрова и пиво для заглушения экзистенциального ужаса.

Сигрид Уоллис — сестра моей покойной матери и по совместительству мой личный демон. Я никогда не называла её "тётя" — это подразумевало бы какую-то родственную тёплоту, которой между нами не было и в помине.

Она взяла меня к себе, когда родители умерли. Я была десятилетним ребёнком, а для неё — обузой с ногами. В детстве я пыталась заслужить её любовь, помогала по дому, старалась не мешать. Но она смотрела на меня так, будто я была счётом за электричество — неприятной необходимостью, от которой хочется избавиться.

Дорогой дневник, если бы семейные отношения продавались в магазине, наши стоили бы копейки в отделе уценённых товаров.

Теперь, когда мне восемнадцать, мы общались исключительно колкостями и взаимными оскорблениями. Она называла меня "нахлебницей", я отвечала сарказмом. Это был наш ежедневный ритуал, похожий на танец, только вместо музыки звучала взаимная неприязнь.

Моя жизнь в Морхоллоу была похожа на фильм "День сурка", только гораздо менее весёлый. Каждое утро одно и то же: треск дров в печи, ругань тёти на курицу, которая посмела покинуть курятник без разрешения, молчаливый завтрак и овсянка на воде, которая по вкусу напоминала жидкий картон.

Иногда я думала, что моя жизнь — это эксперимент по изучению человеческого терпения. Если так, то я провалила его с блеском.

В деревне меня тоже любили примерно так же, как налоговую инспекцию. Люди считали меня странной и говорили это за спиной, думая, что я не слышу. Они шептались, что я "вся в родителей", и это точно не было комплиментом.

Мои родители умерли, когда мне было десять. Их нашли в лесу через неделю — тела целые, но мёртвые. Никто не объяснял, что произошло. Люди только качали головами и бормотали, что "лес забрал своё".

Загадочно, правда? Как в плохом детективе, только без детектива и без разгадки.

Я часто ходила на кладбище поговорить с ними. Их могилы находились под старым дубом, в углу, где всегда было тихо.

— Вы бы гордились мной, — говорила я камням. — Я до сих пор не сошла с ума. Хотя, возможно, это вопрос времени.

Мне казалось, что лес меня слушает. Иногда я чувствовала, что он дышит, наблюдает, ждёт чего-то.

Но чего можно ждать от восемнадцатилетней девушки, которая разговаривает с могилами? Наверное, лес тоже задавался этим вопросом.

В то утро тётя Сигрид сидела на кухне в окружении своих верных спутников: счетов, сигарет и чая. Её серые глаза метались по бумагам с выражением человека, который ищет способ сбежать от реальности.

Я прислонилась к дверному косяку, наблюдая за этим зрелищем.

— Они скоро приедут, — пробормотала она, не поднимая головы.

—