Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Как-то раз…

— Почему всегда «как-то раз»?

— Да… Все истории так начинаются.

— Хорошее было время.

— Да, хорошее. И плохое тоже.

фильм «Ундина», 2009.

Как-то раз в далекие времена, в далеком краю, на берегу гордого океана, среди скал, на которых гнездятся чайки, посреди зеленых травянистых ковров, что смотрят небу в лицо, в стороне от человеческих поселений зажегся светом в окнах увитый древним плющом дом.

Нет, не так.

Это случилось через чертову дюжину лет от начала протектората ненавистного Оливера Кромвеля, залившего земли Эри кровью. Престол вернулся к Стюартам, эрийцам перепали крохи мира и свободы. Города приходили в себя после великой чумы, как после жестокого, но справедливого возмездия, Лондон едва не сгорел в огне.

Но все это неважно.

Ведь сюда — на побережье дикого океана, будто на край света, где туманы и дожди сменяются солнцем так же непредсказуемо, как монархи в королевствах, зато овцы неизменны, в рыбацкую деревеньку Дулайн, что аккурат у Аранских островов — эти рассказы доходили не сразу, искаженные, приукрашенные. Будто вымысел, будто страшная сказка, будто легенда. Куда менее вероятная, чем существование селки — ведь моряки видели их столько раз, но кто видел Карла Второго?.. Или чем богиня Эри, незримо покровительствующая острову, носящему ее имя.

Вполне возможно, что это она и поселилась в том доме, увитом плющом. Мерцающие теплым светом окна в каждый ненастный день или ночь служили маяком тому, кто заплутал в море. И дулайнцы знали: если видишь на клифах свет, пляж остается на девять часов влево. Они называли ее «мудрой Луди»: для всякого, кто не боялся преодолеть обрывистую скользкую тропу к ее дому, у хозяйки находился травяной отвар и чуткое ухо. Расскажешь о боли сердца — и даст тебе мудрая Луди совет, и все в жизни наладится, если не побоишься его послушаться.

Вот такое было это время, таков был этот край, такой был этот дом.

По странному стечению обстоятельств Эдмунд Хейл, изгнанный придворный лекарь тридцати одного года от роду, решил поселиться именно в Дулайне, что аккурат у Аранских островов. Чтобы вдохнуть морского воздуха, завести корову и не видеть больше во сне тысячи и одной мертвых душ, которые он не смог спасти.

И тогда началась эта история.

* * *

Что у него было с собой, кроме трудов Гарвея, переносной лаборатории в саквояже и пепла великого пожара на камзоле? Однако же — еще в подводе Эдмунд ощутил, насколько был прав, поставив все на Ирландию. Здесь не было затхлого запаха гниющих тел, нагромождений тошнотворных трущоб, обманчивого удушающего лоска двора. Только небо. Трава. Скот, мирно пасущийся на пастбищах. Ревущий Атлантический океан, разбивающий свои седые волны о скалы, возвращающий в душу что-то древнее и правильное. Крики чаек, которых ветром сносит с моря к земле. Этот ветер сдувает шляпу и проникает в легкие, очищает больную память, будто и не было ничего. Он пахнет солью и жизнью.

Дулайн — лучшее место, чтобы исчезнуть из памяти двора. Ведет к нему одна единственная на эту сторону острова дорога, вся в дырах и размытая вечной сыростью. Сюда никто не захочет трястись даже из Дублина, а уж и в Дублин желающих его разыскивать доберется не много. Кому он там теперь вообще нужен.

Деревня-то и на карте не всякой отмечена.

Начать все с начала.

— А что это за дом? — спросил Эдмунд о маленьком каменном домике, поросшем плющом, на самом краю обрыва, выступающего впереди.

Эй О’Бриан, возница, присвистнул.

— Живет там мудрая Луди.

— «Мудрая Луди»?..

Имя звучало неподходяще как для ведуньи, а именно на нее указывало первое слово.

— Сказывают, будто на всякую беду найдется у мудрой Луди лекарство. Но ты, Эдмунд Хейл — сасанах, и лучше в это дело не лезь.

— Это почему же?

Эдмунд Хейл не обижался на «сасанаха» (саксонца, коим он и являлся) и прекрасно отдавал себе отчет, что в Ирландии англичане, мягко говоря, не в чести — заслуженно. Однако с детства Хейл отличался пытливым умом, препарировал речных лягушек, чтобы уразуметь, что у них внутри и как они прыгают. Жизнь, увы, доказала, что медицина — это далеко не оплот надежды да дорога открытий, но нескончаемая стезя скорби или служение глупым прихотям аристократов. Да только все равно рассказ о таинственной ведунье-отшельнице пробудил его природное любопытство.

— Одни говорят, будто она — ведьма, — охотно пояснил О’Бриан, подтягивая вожжу, — другие — что селки в ожидании любимого, а третьи — и вовсе сама богиня Эри, которая хранит наш остров. Так или сяк — чужак ты для нее будешь. А чужаков никто не жалует. Сорвешься в море с узкой тропы, сасанах, и поминай как звали.

Эдмунд почесал бородку и неуютно подпрыгнул на колдобине. Его не пугала сдержанная враждебность возницы, он и к неприкрытой был готов. «Правоту истины подтверждают ее дела» — так гласят Писания. Все в свое время. Тронуть англичанина не посмеют, но сторониться станут. Так этого ему и нужно. Каким притоном становится общественный уклад, Хейл насмотрелся при дворе. Жизнь отшельника — вот зачем он явился в эти далекие края, где воют ветра. В богинь и селки он, как образованный человек, не верил, а ведьма… Значит, травница да лекарка. Стоит с ней свести знакомство при случае.

О’Бриан же тишины не снес и продолжил рассказывать:

— На шее носит мудрая Луди компас. Я сам видел — вот такущий! — и светится он, едва грянет шторм. Ну чем не ведьма?

— Ходил за советом, значит?

Чего только суеверному люду не покажется.

— Я что — враг сам себе? На той тропе и в сухой день свернуть шею недолго, а такие на земле Эри случаются редко. В Дулайне и видел.

— Так она приходит в Дулайн?

— А то как же! И голос у мудрой Луди сладкий, как у взаправдошней селки. Поет в пабе — захаживает на субботнюю ярмарку, снадобья продает.

— И сорваться со скользкой тропы не боится?

— Ну ведьма же! Или богиня. Зачем ей тропы?

О’Бриан пожал плечами.

Дорога повернула, и дом таинственной ведуньи скрылся из виду. Недолго ехали они по зеленой равнине меж неровных кусков полей, поделенных сухими