Цветы для ведьмы - Фиона Моран

Вдалеке, у самого края этой поляны, стоял дом. Низкий, приземистый, по самую деревянную крышу заросший плотным слоем мха. Он был сложен из толстых брёвен, а вместо окон зияли черные провалы. Дом стоял так, точно был естественным порождением этой поляны. Ее сердцем.

В горле пересохло. Всё внутри него требовало немедленно развернуться и бежать прочь без оглядки, но какая-то больная тяга неодолимо тащила его прямо к этим старым бревнам.

Он шагнул вперед. В тот же миг стебли под сапогами хрустнули, упруго пружиня под весом тела. Холодный молочный свет на мгновение мигнул, и по светящейся земле беззвучно метнулись длинные темные полосы теней.

Ян стиснул зубы, пытаясь унять дрожь; его взгляд прикипел к бревенчатому срубу. И тут у самой стены дома что-то мелькнуло. Ян весь напрягся, подавшись вперед. Чья-то невысокая фигура юркнула прямо в черноту дверного проёма.

Он не успел её как следует рассмотреть, но внутри всё сжалось, а на языке мгновенно осела едкая полынная горечь. Он моргнул, и на секунду вся бревенчатая кладка перед ним смазалась, странно потекла вниз, а затем с тихим хрустом снова встала на место.

Ян сделал ещё шаг, потом ещё один и еще. Стебли под подошвами зачавкали громче, отчетливее, а справа раздался резкий треск. Он испуганно обернулся.

Пусто.

Пот снова выступил на лбу. Капли потекли за воротник; Ян вытер лицо грязным рукавом, но под рубахой всё равно было мокро и душно.

«Лес просто сводит меня с ума», — стукнуло в висках.

Он снова посмотрел на приземистый дом, но тот стоял всё так же далеко, будто Ян за всё это время не сделал ни единого шага. И сколько бы он ни шёл, ничего вокруг не менялось — цветочное поле бесконечно вытягивалось вперед, словно вязкая живица. Ноги послушно переступали по чавкающим растениям, но тело словно прибили к одному месту невидимыми гвоздями.

— Ян!

Голос прозвучал не внутри его головы, а пугающе снаружи — где-то справа. Ян резко обернулся, едва не поскользнувшись на мокрых стеблях.

— Марек? — хрипло крикнул он, тщетно вглядываясь в колышущуюся голубоватую дымку.

Вдали, меж колеблющихся бутонов, действительно мелькнула знакомая тень. И вмиг исчезла, растворилась. Ян попытался сделать шаг навстречу, не обращая внимания на тяжесть в ногах.

— Где ты, дурень? На кой за мной увязался?!

— Янчик…

Другой, мягкий голос заставил его испуганно рвануться влево. В то же мгновение он почувствовал знакомое прикосновение к своей руке, уловил родной запах засушенного зверобоя и свежего, сытного колобка.

— М-матушка? Это ты, матушка?

Пальцы готовы были сомкнуться на грубой, привычной ткани платья, на худом плече, но схватили только воздух, внезапно отдавший болотной тиной.

— Тут я, матушка! — оборачивался он вновь и вновь.

— Почему ты бросил нас, сыночек? — голос прозвучал прямо у него за спиной.

Ян резко обернулся. В синеватом свете поляны на секунду действительно мелькнул платок и знакомые сутулые плечи.

— Как мы теперь одни? Лес не уймётся… Знает он… Всё знает… Со свету ты нас сжил, сыночек… Сгубил…

— Нет, матушка, я… я должен был… — он попятился.

С другой стороны, ломая тишину, прорвался звонкий детский голосок:

— Почему ты меня оставил, Янчик? Ты же почти доплыл. Я чувствовала, как твои пальцы почти тронули мою руку. Нырнул бы поглубже… сыскал бы меня. А ты на дне меня оставил.

Перед ним никого не было, но перед глазами отчетливо возникли пряди волос, прилипшие к бледной, мокрой щеке, и мутные широко открытые глаза.

— Ладочка… прости… Мне... мне надо было искать дольше. Прости меня, прошу тебя, Ладочка!

Он отчаянно потянулся вперед, но пальцы просто бессильно смяли пару голубых лепестков.

— Я пытался… клянусь Лесом, я пытался…

— Струсил ты, — голосок дрогнул и размазался. — Как и Марек. Испугался, а я тут одна-одинёшенька. И тебе со мной гнить. Иди ко мне, Янчик. Вымокла я вся, до костей промёрзла… Прижми к себе. Обними же меня, ну!

Он с криком отшатнулся, изо всех сил сдавив голову ладонями, чтобы не слышать этого.

— Не вы это… — прохрипел он, вглядываясь в пустоту. — Нет… нет вас тут…

Но голос Марека снова ядовито защекотал уши, проникая под самую кожу:

— Мнишь, что ты лучше всех? Спас нас? Да мы все подохнем из-за тебя! Вся деревня сгниёт! — Ян почувствовал ледяное прикосновение к руке. — Иди к нам, Янчик, прими смерть рядком с нами…

Холодные пальцы крепко сомкнулись на его израненном предплечье. Ян заставил себя зажмуриться, затем быстро открыть глаза. Снова и снова. Он лихорадочно моргал и жмурился, пока жуткое наваждение перед глазами наконец не рассеялось.

Его сильно шатнуло. Как пьяного — влево, вправо, пока он не ухватился за собственную грудь там, где в сумасшедшем ритме бешено колотилось сердце. Одну секунду он отчаянно удерживал равновесие, боясь сделать даже короткий вдох. В следующую — медленно разжал онемевшие пальцы, убеждаясь, что рука всё ещё слушается его. Затем тяжело выплюнул сквозь зубы горячее, прерывистое дыхание.

Он вновь упрямо шагнул вперёд. На этот раз сапог твердо, надежно встал на землю. Ян с шумом втянул носом застоявшийся воздух.

— Проклятый… Лес. — выдохнул он.

Низкий дом всё ещё незыблемо стоял впереди, и окружающая его тишина давила на уши гораздо сильнее, чем прежние ядовитые голоса. В голове теперь отчетливо билась только одна-единственная мысль: если этот дом не растаял вместе с остальным кошмаром, значит, внутри него точно кто-то есть.

— Сидите тихонько, старших слушайте, глядишь и обойдёт вас Ведьма Лесная стороной, — нежно щебетала мать, по очереди проводя ладонью по волосам близнецов.

Её пальцы задержались на виске Яна.

— Отца слушайте. Особенно ты, Янчик, опять на тебя жаловались.

Ян, не отрывая задумчивого взгляда от копотных балок над головой, хмуро бросил:

— Если ведьма забирает непослушных, на кой Лесу взрослые сдались-то? Брала бы мальцов и хватит с нее.

Мать замерла, в выцветших глазах мелькнула тень, вмиг стерев заботливую улыбку.

— Лес забирает за плохие дела, — строго отрезала она, и принялась торопливо смахивать пыльные крошки с его рубахи. — И полно глупости молоть. Лучше