Души моей палач - Ульяна Соболева

Ускоряю ритм, и каждое движение приближает меня к краю. К тому, чего не было уже так долго, что я забыл, каково это.

— Цзюе... — шепчет она, и имя на её губах почти доводит до безумия.

— Молчи, — приказываю я, сжав зубы. — Просто... молчи.

Потому что если ты будешь говорить, я сорвусь. Покажу, что ты делаешь со мной.

— Цзюе... — шепчет она, и имя звучит странно в её устах. Не "ваше высочество", не "принц". Просто имя.

— Что? — Не прекращаю движений, продолжаю механический ритм.

— Ничего. — Она закрывает глаза, и по щеке скатывается слеза. — Просто... хотелось произнести ваше имя.

Слеза. От боли? От разочарования? От того, что её первый раз оказался с мёртвым мужем?

Странно, но эта слеза заставляет меня почувствовать что-то. Не физически — эмоционально. Что-то похожее на... вину?

Нет. Это невозможно. Я не способен на вину.

Ускоряю ритм, хочу закончить быстрее. Довести до логического завершения этот театр. Делаю то, что должен делать тело, имитирую то, что должен чувствовать.

И тут это происходит.

Волна накрывает меня так неожиданно, что я едва сдерживаю крик. Настоящий оргазм — первый за много лет. Тело содрогается, мышцы сжимаются, и в голове взрыв белого света.

БОЖЕ. БОЖЕ. БОЖЕ.

Кончаю так сильно, что мир исчезает на несколько секунд. Просто исчезает, оставляя только чистое, животное наслаждение.

Но лицо остаётся каменным. Ни звука. Ни движения лишнего.

Откатываюсь в сторону, тяжело дышу, но стараюсь, чтобы дыхание казалось нормальным.

Что это было? Что, чёрт возьми, это было?

Она лежит рядом, дыхание постепенно выравнивается. Между ног кровь — свидетельство её невинности, которую я только что взял.

— Больно? — спрашиваю в третий раз.

— Нет, — отвечает она тихо. — Уже нет.

Поворачиваюсь к ней, изучаю профиль в лунном свете.

— Как было? — спрашиваю равнодушно, глядя в потолок.

Внутри хаос. Потрясение. Ужас от того, что произошло. Но она не должна знать.

— Нормально, — тихо отвечает она.

— Хорошо. — Поворачиваюсь к ней, и лицо абсолютно спокойно. — Для первого раза сойдёт.

Ложь. Это был лучший секс в моей жизни. Первый настоящий за двадцать лет.

— А для вас? — спрашивает она осторожно.

— Обычно, — пожимаю плечами. — Ничего особенного. Как с любой другой женщиной.

Вижу, как что-то гаснет в её глазах, и хочется ударить себя. Но нужно лгать. Обязательно лгать.

— Понятно, — шепчет она.

— Ты справилась неплохо, — добавляю холодно, начиная одеваться. — Для первого раза.

Проклятье. Почему я говорю такие вещи?

— Спасибо, — отвечает она, и в голосе нет сарказма. Только грусть.

Не смотри на меня так. Не заставляй чувствовать вину.

— Спокойной ночи, — говорю я, направляясь к двери. — Завтра обсудим твои обязанности как жены.

— Принц?

Останавливаюсь, не оборачиваясь.

— Что?

— Я... я надеялась, что между нами может быть что-то большее.

ЕСТЬ! Есть что-то большее! Ты заставила меня почувствовать себя живым!

— Надежды — удел слабых, — отвечаю холодно. — Между нами только то, что есть. Политический союз и супружеский долг.

Прости меня. Прости за ложь.

Выхожу, закрываю дверь, и только тогда позволяю себе прислониться к стене.

Руки дрожат. Всё тело дрожит от пережитого.

Что она со мной сделала? Как заставила почувствовать то, чего не было двадцать лет?

И боже... как я хочу вернуться и сделать это снова.

Эпиграф:身在地狱，心如死灰，何来温柔

"Тело в аду, сердце как пепел, откуда взяться нежности"

Древнее изречение о том, что человек, переживший глубокую травму, теряет способность к нежности и близости. Но иногда именно встреча с такой же раненой душой может пробудить то, что казалось навсегда утраченным. В буддийской философии это называется "взаимным исцелением через сострадание".

屈辱如毒，入骨三分，唯坚者不折

"Унижение как яд проникает до костей, но сильные не ломаются"

Дворец лисьих духов, утро после свадебной ночи

Я просыпаюсь от звука открывающейся двери.

Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые тона, а в мои покои уже входят слуги. Не те добрые девушки, что помогали мне вчера готовиться к свадьбе. Это суровые женщины в серых одеждах, с лицами как каменные маски.

— Вставайте, — говорит старшая холодно. — Его высочество ждёт.

Я сажусь на кровати, натягивая одеяло до подбородка. Тело ноет после ночи — не от боли, а от непривычности близости. Но больнее всего память о его лице, когда он уходил. Равнодушное. Пустое. Словно то, что произошло между нами, было обычной формальностью.

А для него так и было.

— Одевайтесь, — повторяет служанка, и в голосе нетерпение. — Принц не любит ждать.

Мне подают не красивый ханьфу принцессы, а простое платье серого цвета. Грубая ткань, никаких украшений. Одежда слуги.

— Это ошибка, — говорю я, но голос звучит неуверенно. — Я принцесса...

— Вы то, кем вас считает принц, — обрывает меня женщина. — А принц считает вас своей личной прислугой.

Слова ударяют как пощёчина. Личная прислуга. Значит, он решил унизить меня с самого утра после нашей близости.

Наказать за то, что заставила его почувствовать.

Я одеваюсь молча, пока служанки стоят и смотрят. Серое платье сидит свободно, волосы они заплетают в простую косу без украшений. В зеркале я вижу незнакомую девушку — бледную, испуганную, одетую как прислуга.

Арина Волкова, международная певица, стала китайской служанкой. Какая ирония судьбы.

— Идёмте, — приказывает старшая.

Мы идём по коридорам дворца, и я чувствую взгляды других слуг. Презрительные, злорадные. Вчера я была принцессой, а сегодня опустилась до их уровня. Или даже ниже — потому что я человек среди демонов.

Упавшая звезда. Сломанная игрушка.

Мы останавливаемся у дверей покоев принца. Сердце бьётся так громко, что кажется, весь дворец слышит этот барабанный бой.

— Входите, — доносится его голос из-за двери.

Толкаю резные створки и вхожу.

Он сидит за низким столиком, завтракая. Одет в чёрный ханьфу с золотой вышивкой, волосы убраны в высокий пучок, лицо спокойно и безразлично. Красивый как статуя, холодный как зимнее утро.

И ни намёка на то, что вчера между нами происходило.

— А, жена пришла, — говорит он, не поднимая глаз от еды. — Вернее, бывшая жена. Сегодня ты моя личная слуга.

— Я не понимаю, — шепчу я.

— Что тут непонятного? — Он наконец смотрит на меня, и