Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

— Прямо сейчас? — спросила я, и голос мой прозвучал тонко, почти по-детски, как будто я снова была маленькой девочкой, которая боится, что чудо растворится, если она моргнёт.

— Сегодня ночью, — сказала мама, и в её голосе не было сомнений. Она посмотрела на окно, за которым сумерки уже почти полностью поглотили город, оставив лишь редкие огни фонарей и тёмные силуэты деревьев. — Как только стемнеет полностью. Когда звёзды встанут на свои места, и тишина станет правильной. Мы откроем портал, и ты отправишься в свой Дартис. А если я решу остаться с тобой — останусь. Потому что я не хочу снова тебя терять.

Я сжала мамину руку — сжала так крепко, что побелели костяшки, чувствуя, как от неё идёт сила, которую я не замечала раньше. Отец подошёл и положил ладонь на моё плечо — тяжёлую, широкую, с длинными пальцами, которые помнили столько вещей, которых я не знала. Я чувствовала вес его руки, тепло, которое исходило от ладони даже сквозь свитер, и мне казалось, что с этим теплом в меня вливается что-то древнее и надёжное, как каменный фундамент.

— Ты — дочь полубога и феи, — сказал он мягко, и его голос был низким, спокойным, как гул далёкого океана. — Если кто-то и может нарушить правила, то только мы. Потому что мы — те, кто создаёт правила, а не те, кто им следует.

— Спасибо, — прошептала я, и слова эти вырвались из самого сердца, из той глубины, где я прятала свою боль и надежду. Я обняла их обоих — сначала маму, прижимаясь к её тёплому плечу, чувствуя, как пахнет её волосы — ромашкой и сном, — потом папу, уткнувшись носом в его свитер, от которого пахло книжной пылью и чем-то древесным, спокойным. — Я не знаю, что бы я делала без вас. Я думала, что схожу с ума. Я думала, что никто не поймёт. А вы — вы просто взяли и сказали, что я имею право быть счастливой.

Они обняли меня в ответ — крепко, одновременно, и я оказалась в центре их рук, в кольце тепла и защиты, которое я не чувствовала с самого детства. Их сердца бились рядом: мамино — ровное, спокойное, отцовское — чуть глубже, медленнее, и этот ритм сливался с моим собственным, создавая ту самую гармонию, о которой я забыла. И в этот момент, стоя между ними, слушая, как за окном шуршит ночной ветер, я почувствовала, как в груди наконец зажглась настоящая искра. Не сон, не надежда, которая боится себя, а уверенность — твёрдая, как железо, тягучая, как мёд, живая, как дыхание. Она пульсировала в такт моему сердцу, согревая каждую клетку, и я знала, что это — начало.

Я возвращаюсь. Я возвращаюсь домой.

Вечер опустился на город быстро, как всегда бывает поздней осенью, когда солнце уже устало бороться за горизонт и сдаётся без боя, оставляя небо в распоряжении серых, тяжёлых туч. Серое небо сгустилось до чернильного, и где-то за крышами домов, за голыми ветвями тополей, оно становилось почти фиолетовым, как синяк, который медленно заживает. За окнами зажглись жёлтые огни фонарей — они горели ровно, тускло, отражаясь в лужах на асфальте, и эти отражения дрожали от ветра, как испуганные светлячки. В квартире стало тихо — только старые настенные часы с кукушкой, которая уже лет десять не куковала, но продолжала тикать с упрямством заведённого механизма, отмеряли секунды с монотонным, усыпляющим ритмом, да где-то в стене потрескивала старая проводка, напоминая о том, что дом живёт своей собственной жизнью, независимо от нас.

Мы находились в гостиной втроём: я, сжавшаяся в кресле, мама, которая стояла у буфета и перебирала какие-то мешочки с травами, и отец, расположившийся на диване с книгой в руках, которую он, судя по всему, даже не открывал, просто держал для вида, чтобы создать иллюзию спокойствия. В комнате пахло воском, старым деревом и тем особенным, чуть горьковатым ароматом, который всегда сопутствует магическим приготовлениям — смесь ладана, полыни и ещё чего-то неуловимого, похожего на озон перед грозой. Медальон с драконьей чешуёй лежал у меня на раскрытой ладони — я всё ещё носила его на груди, но сейчас сняла, чтобы лучше рассмотреть, и он лежал у меня на ладони, чуть тёплый, как живое существо, которое притворяется спящим. Чешуя переливалась в тусклом свете лампы — от глубокого изумрудного до золотистого, и я чувствовала, как от неё исходит едва заметная пульсация, будто внутри билось крошечное сердце, настраиваясь на мой собственный ритм.

— Готова? — спросила мама, и я заметила, что её голос звучал спокойно, даже буднично, но в глазах, когда она повернулась ко мне, плясали те же искры, что и у меня — золотистые, живые, нетерпеливые. Её руки, сжимающие мешочек с серебряной пыльцой, дрожали чуть заметно, но она старалась не показывать волнения, и это придавало мне сил.

— Готова, — ответила я, и удивилась тому, как твёрдо это прозвучало. В голосе не было дрожи, которую я чувствовала внутри, — только уверенность, выкованная за три месяца тоски и одной ночью надежды.

Она кивнула отцу, и он поднялся с дивана, отложив книгу — наконец-то он мог перестать делать вид, что читает, — и подошёл к центру комнаты, где мы расчистили ковёр. Я помогла сдвинуть журнальный столик, и он заскрежетал ножками по паркету, оставляя за собой светлые полосы, которые мама потом будет долго тереть тряпкой. Мама опустилась на колени, достала из кармана маленький мешочек — вышитый серебряной нитью, с потёртыми краями — и начала чертить на полу круг. Пыльца сыпалась из мешочка тонкой, мерцающей струйкой, и каждый её грамм ложился на паркет ровной, светящейся линией. Она чертила медленно, сосредоточенно, и губы её шевелились, напевая что-то на древнем языке, который я не знала, но чувствовала каждой клеткой. Каждое слово отдавалось в груди лёгкой вибрацией, как звук камертона, и воздух в комнате начинал мерцать — сначала едва заметно, как марево над горячим асфальтом, потом ярче, гуще, наполняясь искрами, которые танцевали вокруг маминых пальцев.

— Дартис, — произнесла она, и голос её окреп, стал глубже, когда она закончила круг