Темнейшее искусство - Карина Халле
Я ем одна, но это уже не так больно, как вчера вечером. Начинаю привыкать к здешнему одиночеству. Оно совсем не похоже на одиночество дома. Здесь быть одной кажется естественным и временным, а дома его бесконечная тяжесть часто раздавливает меня. Потому что неестественно разом потерять отца и сестру, а потом ухаживать за матерью, которая ещё мгновение назад была собой — непростой, но самостоятельной, — а в следующее превратилась в собственную оболочку. Думаю, у тех, кто ухаживает за близкими, есть своё особое одиночество.
Когда я поднимаюсь по пандусу в западный корпус, мысленно приветствуя по дороге череп Детона Моро — сегодня без подношения, но завтра принесу ему что-нибудь, если найду достойное, — мысли о маме так поглощают меня, что я забываю: наверное, стоило бы немного поволноваться. Вчера мне выдали расписание, и сейчас — «История Мортис». Казалось бы, лёгкое, но познавательное занятие, однако после вчерашнего вечера с Вейлом я уже не знаю, чего ждать.
Но аудитория истории высокая, светлая и опрятная — полная противоположность склепам. В высокие окна льётся утренний свет, посеревший от тумана, а стены заставлены полками, набитыми так плотно, что камня за ними не видно. Здесь настоящие парты, с чернильницами и промокательной бумагой для тех, кто предпочитает чернила графиту, впереди — кафедра, и всё на каждой поверхности расставлено с безжалостной точностью человека, который заметит, даже если на его вещи подышать, не то что потрогать.
Я сажусь ближе к середине. Веронелль — на два ряда впереди, её коса тёмной полосой лежит на высоком воротнике платья, сегодня чуть мерцающего угольно-серого, с чёрным лифом. А на дальнем конце моего ряда — сереброволосая девушка в кремовом платье с оборками и кружевной нижней юбкой; в таком наряде она кажется ещё более неземной. Хотя занятие ещё не началось, перед ней уже раскрыта кожаная тетрадь, и она что-то пишет мелким аккуратным почерком. Когда я сажусь, она не поднимает глаз.
Раздаётся звон колокола, и ровно с первым ударом в аудиторию входит профессор Рената, словно стояла за дверью и ждала сигнала. На класс опускается облако приторно-сладких сиреневых духов.
Она худая, с прямой спиной, седые волосы туго стянуты, а лицо словно существует только для того, чтобы выражать неодобрение. Платье тёмное, простое, застёгнуто до запястий; маленькие круглые очки, поверх которых она смотрит чаще, чем сквозь них.
Она подходит к кафедре, открывает уже приготовленную книгу и без приветствия начинает:
— Мортис основал в 1302 году человек по имени Эдуардо Спанелли, который, по общему мнению, был… неудачником. — Последнее слово звучит язвительно, и она смотрит на нас так, словно мы все — будущие неудачники.
— Он не мог удержаться ни на одной работе и не сумел найти покровителя. Его изгнали из Ауремонте за искусство, которое Священный город счёл мерзостью, и он перебрался в Сольяно, где нравы были более свободными. В конце концов он оказался здесь, на никому не нужном острове посреди лагуны, и построил университет, о котором никто не просил. Затея ради тщеславия, если угодно.
— Пятьсот лет это заведение влачило безвестное существование. Без средств. Без доброго имени. Сюда семьи отправляли детей, с которыми не знали, что делать. Будто это место предназначалось для наказания. — Её взгляд медленно, бесстрастно скользит по аудитории. — А потом пришла чума, и всё изменилось. Мёртвых становилось больше, чем любая деревня успевала хоронить. Целые семьи исчезали разом, и уже некому было опознать тела в ямах. Старые погребальные обряды нельзя было совершать с такой скоростью и в таких количествах. В наиболее пострадавших деревнях мёртвые начали подниматься сами. Немногие, но достаточно, чтобы вызвать тревогу. Живые принялись жечь свои кладбища и засыпать землю солью. Некромантов посылали упокоить тех, кого удавалось, и уничтожить остальных. Эти годы принесли нашей науке немало знаний.
Она надолго умолкает, отводя взгляд, словно погрузившись в размышления.
— Мы также узнали: хотя некоторые умершие от чумы вновь поднимались на ноги, превращаясь в бездушные мерзости, которых мы называем Пустыми людьми, а неофициально — Пустыми, до остальных добраться не удавалось вовсе. Мы снова и снова предпринимали попытки, как положено: лучшие из наших некромантов тянулись сквозь Завесу, но умерших от чумы нигде не было.
Я невольно содрогаюсь. Пустые люди были именно тем, о чём она говорила, — бездушными телами, которые не желали оставаться мёртвыми. К счастью, встречались они редко, но и одного хватало, чтобы вселить ужас. Несколько лет назад такой появился на севере нашего острова: местный рыбак умер от чумы, а потом внезапно поднялся из могилы, уже наполовину разложившийся. Пришёл в свой прежний дом и до смерти перепугал семью. Помимо того, что с него отваливались куски плоти и костей, разум его был опустошён, в нём ничего не осталось, и всё же он двигался так, будто им кто-то управлял. В конце концов вызвали некроманта из Мортис, чтобы с ним покончить способом, которому меня, уверена, когда-нибудь научат.
Вот одна из причин, по которым я рада нашему ведьмовскому обычаю хранить черепа. Он не даёт никому вернуться Пустым. Хотела бы я только читать кости отца и сестры так же, как кости любого, кто не умер от чумы.
Рената откашливается, и я вновь сосредотачиваюсь.
— Наша наука так и не дала этому полного объяснения, — продолжает она, словно читая мои мысли. — Это считается общепризнанным пределом нашего искусства. Вы встретитесь с этим в материалах четвёртого курса, хотя ответов там не будет. Как бы то ни было, искусство, которое Ауремонте осудил, стало единственной преградой между цивилизацией и её неуправляемыми мёртвыми. Появились деньги. Появились студенты. Появилось пристальное внимание. А вместе с ним — и ожидания.
Она делает паузу и переворачивает страницу, на которую даже не смотрит.
— Мортис, в котором вы сегодня сидите, — уже не тот Мортис, что построил Эдуардо Спанелли. Стал ли он лучше — вопрос, который я оставляю каждому из вас.
Я не поднимаю головы и исписываю страницы: большая часть этих сведений для меня нова. Лекция продолжается ещё час, охватывая первые столетия. Она не задаёт вопросов и не предлагает обсуждать. Просто вещает.
С ударом колокола она закрывает книгу и уходит, не объявив конца занятия и не сказав ни слова на прощание, словно её всегда ждут дела поважнее.
Несколько мгновений я сижу, всё ещё держа перо над страницей.
Ауремонте осудил это искусство, сказала она. Все его