Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся — потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

— Позвольте мне почувствовать их! — закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. — Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их — всего один раз! Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость — густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, — военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не мог чувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление — я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

— Выпить, — хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время — минуты или часы, я уже не понимал — трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

— Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут — смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми — то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

— Приветствую, старые друзья! — окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

— Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

— Слышал что?

— Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

— Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

— Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.

Длинный дом стоял крепкий и прочный, его деревянные балки потемнели от долгих лет под солнцем и дымом. Я построил его собственными руками, и он всё ещё оставался таким же надёжным и крепким. Из дымохода лениво вился дым. Под навесом аккуратными рядами лежали дрова. На склоне паслись козы, их тихое блеяние звучало до боли знакомо.

Я представил их внутри — другую версию себя, того, кто не потерпел поражение, не уничтожил всё. Зару. Детей. Смех у очага. Покой, царивший в доме.

Я опустился на гладкий камень у края тропы, закрыл лицо руками и заплакал.

А затем тот день — день, когда всё изменилось, — нахлынул на меня с беспощадной ясностью.

Запах горящей соломы. Крики. Мои руки, обнимающие безжизненные тела. Моих детей. Их кровь. Море огня, пожиравшее всё, что я построил.

И Зара…

Я винил её.

Чувство вины терзало меня словно дикий зверь. Как я вообще мог её обвинить? Как мог не понять, что сам всё разрушил?

Волны мягко плескались о берег неподалёку, ветер доносил тихое блеяние коз. Когда-то эту мелодию повседневности — музыку обычной жизни — я воспринимал как должное. Я вспомнил, как босиком гонялся за детьми по полям, как мы доили коз, пачкая руки и смеясь.

Теперь… тишина.

Теперь лишь призраки того, что когда-то было.

И вдруг — прикосновение.

Лёгкое. Знакомое.

Я открыл глаза.

Рядом со мной стояла Зара.

Не та Зара из плоти и крови. Не та женщина, чей смех доносился из длинного дома за моей спиной. А моя Зара. Призрак, которого я уже видел. Только на этот раз она казалась более осязаемой и сияющей, словно само солнце увенчало её нимбом.

Она улыбнулась, и словно разошлись тучи.

Она меня видела.

И наконец я мог по-настоящему видеть её.

— Я знаю, что ты скучаешь по ним, — тихо произнесла она, и её голос был словно ветер в сосновых ветвях.

Несколько мгновений я не мог говорить. Горе душило меня. Когда мне наконец удалось обрести голос, он сорвался.

— Я всё испортил.