Костёр для истинной - Амалия Лонг

Я вспомнила башню. Как он кормил меня с рук. Как я смеялась, и мой смех отражался от стен, возвращаясь ко мне эхом. Как он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете, будто весь мир перестал существовать, и остались только мы — я, он и эта сладкая, липкая глазурь на моих пальцах.

Я сжала пальцы в кулак, и боль в ладони вернула меня в реальность.

— Хотите попробовать?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кондитерской стоял молодой парень. Он был высоким, с тёмными, слегка растрёпанными волосами, которые падали на лоб, и глазами, в которых светилась такая доброта, что я невольно задержала взгляд. Он улыбался — мягко, чуть застенчиво, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости, ни того тяжёлого, осуждающего взгляда, который я видела на лицах слуг в замке.

— Простите, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, — я не хотела…

— Ничего страшного, — сказал он, и голос его был тихим, тёплым, он не резал воздух, а обтекал его, как вода. — Вы просто стояли и смотрели. Я подумал, может быть, вы голодны.

Он протянул руку, и я увидела пирожное на его ладони — маленькое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой наверху. Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не хотела брать. Я не хотела ничего. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла отказаться.

— Спасибо, — сказала я.

Я взяла пирожное, и оно было тёплым — он держал его в руках, и его тепло передалось тесту, глазури, шоколадной фигурке. Я держала его в руке, но не откусила. Я не могла. Горло сжалось, и я знала, что если попытаюсь проглотить хоть кусочек, то задохнусь.

— Я Ревен, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я здесь работаю. Если хотите, могу угостить вас чаем.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Мне нужно идти.

Я отвернулась, и в этот момент мой взгляд упал на витрину. Там, за стеклом, стояла коробка конфет — маленькая, аккуратная, перевязанная рубиновой лентой, которая блестела в свете лампы, переливаясь алым. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то оборвалось.

Он дарил мне такие коробки. В той жизни. Когда мы были вместе. Он приносил их в башню, ставил на стол, и я смеялась и говорила, что он балует меня, а он просто смотрел и улыбался. Он говорил, что я заслуживаю всего самого сладкого. Что я самая сладкая на свете.

— Вы в порядке? — голос Ревена звучал обеспокоенно.

Я моргнула. Вернулась.

— Да, — сказала я. — Просто задумалась.

Я развернулась и пошла прочь. Корзина была тяжёлой, и лямки врезались в плечи, и внутри меня всё дрожало. На пальцах выступил пепел — серый, сухой, горячий, и я сжала их в кулак, пряча его от посторонних глаз. Я не оглянулась. Я не запомнила его лица. Я не запомнила его имя. Я просто шла, и ветер бил в лицо, и внутри меня боролись две силы — ненависть и что-то другое, что я боялась назвать.

* * *

Ревен стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Она уходила быстро, почти бежала, и он видел, как её плечи дрожат, как она сжимает корзину так сильно, что побелели костяшки. Она не съела пирожное. Она даже не откусила. Она просто держала его в руке, сжимала, и он видел — она не знает, что с ним делать.

Ветер донёс до него странный запах — горький, сухой, похожий на тот, что остаётся после костра. Рядом никто не курил, и Ревен нахмурился, но не успел понять, откуда он взялся.

Он запомнил её глаза. Голубые, глубокие, с такой болью, которую он видел только у тех, кто потерял всё. Кто-то когда-то сказал ему, что глаза — это зеркало души. Тогда он не поверил. Теперь — начинал верить.

Она исчезла за поворотом, и он перевёл взгляд на витрину. Коробка с рубиновой лентой лежала на своём месте, и он смотрел на неё, думая о том, как она замерла перед ней. Как её лицо изменилось. Как она побледнела.

Он взял коробку, повертел в руках, потом положил обратно. На стекле остался едва заметный след от её пальцев. Ревен провёл по нему своей ладонью, стирая.

— Странная, — сказал он тихо.

Он зашёл внутрь. Дверь за ним закрылась.

Он не знал, что эта встреча изменит всё. Не знал, что она вернётся. Не знал, что её глаза будут сниться ему каждую ночь. Не знал, что коробка с рубиновой лентой будет лежать на витрине и ждать её, даже когда он перестанет верить, что она придёт.

Корзина тяжело била по бедру, и я чувствовала, как её вес оседает в спине, в пояснице, в каждой мышце, которая уже начинала ныть. Холодная ручка впивалась в ладонь, и я несколько раз перехватывала её, пытаясь найти более удобное положение, но ничего не помогало. Я почти не замечала боли — мысли были заняты другим. Замок приближался с каждым шагом, и я видела, как над его башнями поднимается густой, чёрный дым, как на стенах мелькают фигуры, как ворота распахнуты настежь, и внутри двора кипит суета — более лихорадочная, более напряжённая, чем та, что была утром.

Я ускорила шаг.

* * *

Внутри замка всё гудело. Люди бегали по коридорам, кто-то тащил мешки с песком, кто-то волок доски, кто-то кричал, и голоса смешивались в один сплошной, тревожный гул. В воздухе пахло дымом, металлом и страхом — этот запах был густым, липким, он оседал на языке, проникал в лёгкие, и я чувствовала, как он смешивается с тем горьким привкусом, который я носила в себе с самого утра.

Я прошла через двор, и никто не обратил на меня внимания. Я видела, как кузнец бьёт молотом по раскалённому железу, и искры разлетаются в разные стороны, падают на землю, остывают и превращаются в серый пепел. Я видела, как женщины тащат вёдра с водой, как мужчины укрепляют ворота, как дети сидят у стен и смотрят на взрослых испуганными, широко раскрытыми глазами. Я видела страх. Он был повсюду, он струился по коридорам, как дым, просачивался в каждую щель, и я чувствовала, как он оседает на моей коже, проникает в поры, смешивается с моим собственным страхом.

Я оставила корзину у входа в кухню и пошла