Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

— Ты просто умница. И ещё одно — если дотошная Агна вдруг начнет расспрашивать, скажи ей, что я хочу пожертвовать эту еду странствующей богомолке у городских ворот. Скажи, что это просто очередная благочестивая прихоть знатной госпожи.

— У северных ворот вечно толпится много просящих, это прозвучит очень правдоподобно.

— Вот и чудно, — улыбнулась я.

Она смотрела на меня ещё долгую секунду. И вдруг тоже робко улыбнулась в ответ. Впервые, пожалуй, за все те три года, что она безмолвной тенью прислуживала мне в этом доме. Лишь одним уголком рта, невероятно осторожно, но это была настоящая улыбка.

— Я всё устрою в лучшем виде, госпожа.

И она стремительно вышла из комнаты. Я долго стояла у окна, задумчиво глядя на мокрую, дрожащую на ветру осеннюю листву. А потом очень тихо, почти про себя, с облегчением произнесла в пустую комнату:

— Умница, Деб. Какая же ты у меня умница.

Отец, как и обещал, принял меня в своём просторном кабинете. Он стоял у массивного дубового стола и сосредоточенно разбирал какие-то рабочие бумаги. Когда я вошла, он поднял голову и снова тепло улыбнулся мне.

— Проходи, Лиссандра. Присаживайся.

Я послушно опустилась в кожаное кресло напротив его стола. Он с легким кряхтением открыл верхний ящик, достал оттуда увесистый бархатный кошелёк и со значением потряс им на широкой ладони. Монеты внутри отозвались приятным звоном.

— Держи. Тут тебе с лихвой хватит на хорошие, качественные покупки. И ещё останется чуть-чуть на всякие девичьи глупости — заморские сладости там, или блестящие безделушки. Мама твоя покойная в твоём юном возрасте просто обожала такие ярмарки. Покупала у торговцев абсолютно всё подряд — шелковые ленты, расписных фарфоровых куколок, дорогие засахаренные фрукты. А вечером мы с ней вместе выставляли все эти купленные куколки ровным красивым рядком на её туалетный столик, и она так заразительно смеялась...

Светлая грусть мелькнула в его глазах, когда он протянул мне завязанный шнурком кошелёк.

Я молча взяла его в руки. Вес мешочка оказался весьма серьёзным. Это была не жалкая горсть дешевых медяков на мелкие карманные расходы — это был полновесный золотой кошелёк, содержимое которого можно было легко растянуть на пару месяцев вполне нормальной безбедной жизни. Но лично для меня сейчас эти деньги значили куда больше, чем щедрый отцовский гостинец. Это был мой самый первый, надежный кирпич, заложенный в фундамент моего собственного выживания.

— Огромное спасибо, папа.

— Не за что благодарить, Лиссандра. Ты… — он вдруг неловко поколебался, нервно постучав пухлыми пальцами по полированной столешнице. — Ты правда в порядке?

— Я в полном порядке, пап. Честное слово. То был просто плохой сон, не более.

— Ну-ну, верю. — Он тяжело вышел из-за стола, подошёл вплотную ко мне и ласково положил руку прямо мне на макушку. Тяжёлую, уютную, бесконечно тёплую отцовскую руку. — Иди, развлекайся от души. Только пообещай вернуться домой до наступления полной темноты.

— Обещаю.

Я порывисто встала. И, поддавшись внезапному порыву, на секунду крепко прижалась щекой к его плечу — очень коротко, но изо всех сил. Он явно удивился этому жесту; обниматься просто так в нашем строгом доме было как-то не принято, я с подросткового возраста всегда этого глупо стеснялась. Но отец тут же неуклюже, тепло приобнял меня в ответ и ласково чмокнул в макушку.

— Ты чего это вдруг раскисла, лисёнок?

— Да ничего, пап. Просто так. Настроение такое.

Я быстро отстранилась. Резко повернулась и стремительно пошла к двери, чтобы он, не дай Исток, не успел увидеть выражение моего лица.

Ты всё равно предашь меня, папа. Запряженная повозка уже ожидала нас у парадного крыльца. Дорд, наш дюжий, широкоплечий кучер лет пятидесяти, с обветренным до красноты лицом и жесткой клочковатой бородой, галантно подержал передо мной кованую подножку. Я ловко забралась внутрь темного салона и с комфортом устроилась на бархатной подушке у самого окна. Следом за мной, кряхтя, залезла Деб с большой плетёной корзиной в руках, надежно укрытой чистым льняным полотном. От этой корзины одуряюще вкусно тянуло свежей сдобой, пряной корицей и тёплым молоком.

— Куда прикажете править, госпожа? — Дорд уже привычно устроился на высоких козлах, разбирая вожжи.

— Прямиком к северным воротам. Только объезжай через старый Липовый мост, не суйся через центр — там наверняка оживленно сегодня. И прошу тебя, не гони лошадей, я хочу в пути спокойно подумать.

— Как скажете, госпожа. Будет исполнено.

Длинный кнут сухо щёлкнул в воздухе, и тяжелые деревянные колёса плавно тронулись с места. Роскошный отцовский особняк медленно поплыл за моей спиной. Неприступные серые каменные стены, высокие светлые окна кабинета отца. А на третьем этаже выделялось одно-единственное тёмное окно, плотно, наглухо задёрнутое тяжелой портьерой. Личное крыло Кардины. Я брезгливо отвернулась.

Повозка тяжело выкатилась из наших кованых ворот, свернула на главную городскую аллею и мерно покатилась между рядами старых, могучих лип. Их голые, черные от сырости осенние ветки мертвой хваткой сцепились над нашими головами, образуя жутковатую серую сеть. Я задумчиво смотрела на проплывающий мимо пасмурный город и напряженно думала о реке.

Мы должны будем пересечь её именно на старом Липовом мосту. Это очень узкий, древний каменный мост с четырьмя массивными опорами и фигурными чугунными перилами, которые лютой зимой всегда густо покрываются инеем и ослепительно горят на солнце сахарной крошкой. В раннем детстве я просто обожала это место.

Отец часто возил меня по нему в главный храм по воскресеньям, и я каждый раз капризно заставляла его остановить повозку ровно на середине пролета, только чтобы завороженно посмотреть вниз, на бегущую воду.

А вода там была совершенно особенная. Непроглядно-тёмная, бурная и коварная. Река в этом месте сужалась, образуя смертоносные ледяные водовороты и стремительные подводные течения. Даже в самую знойную летнюю жару она оставалась обжигающе-холодной. А зимой из-за бешеного напора воды река никогда не замерзала посередине русла, покрываясь тонким льдом исключительно у пологих берегов.

И эту самую реку — именно этот конкретный, зловещий участок прямо у Липового моста — четыреста лет назад городские власти активно использовали для массовых казней.

Я прекрасно помнила эти леденящие душу факты из старинных книг, которые гувернантки читали мне вслух в детстве. Четыреста лет назад, в смутные времена первой инквизиции, когда после легендарного заточения повелителя Бездны по всей расколотой империи начали безжалостно вылавливать скрытых магов пустоты, несчастных топили именно в этой черной реке.

Палачи намертво связывали им руки